Эйдзи Ёсикава - Честь самурая

– Что? Дело ведь не в этом! – С трудом сбросив руку, вцепившуюся ему в ворот, Мицухару высвободился из мертвой хватки Мицухидэ. – Я хочу плакать! Мой господин, позвольте мне плакать!

– О чем ты, глупец?

– Сам ты глупец!

– Нет, ты!

Внезапно закончив перебранку, двоюродные братья обнялись, и крупные слезы покатились по щекам у обоих.

Лето было в самом разгаре, такого жаркого первого дня шестого месяца не случалось уже много лет. В полдень тучи затянули край неба на севере, но все равно солнце жгло неумолимо.

Крепостной город Камэяма опустел. Ни воинов, ни лошадей, ни воловьих упряжек на его улицах больше не было. Воины в железных шлемах выходили из города длинной цепью, неся ружья, знамена и копья. Горожане столпились на обочине, провожая войско. Заметив в воинских рядах тех, кто отличался особенной щедростью в трактирах и лавках, торговцы от всей души желали им удачи. Крик стоял такой, как будто от войска и впрямь ждали небывалых подвигов.

Но ни выступившее в поход войско, ни провожающие его горожане не догадывались о том, что воинам предстоит не кампания в западных провинциях, а стремительный бросок на Киото. За исключением Мицухидэ и десятка его ближайших соратников об этом не знал никто.

Близился час Обезьяны. Под кроваво-красным закатным солнцем то и дело слышались то высокие, то низкие голоса раковин. Воины, уже успевшие кое-где натянуть пологи, чтобы укрыться от жары, сейчас спешно строились в походные колонны. Они разбились на три полка, и над каждым реяло их собственное знамя.

Пышная зелень на ближних горах и вялая, выжженная солнцем трава под ногами тихо шелестели на легком вечернем ветерке, овевавшем долгожданной прохладой тысячи человеческих лиц. Еще раз протрубила раковина – теперь из дальнего леса.

Ослепительная в лучах заходящего солнца когорта военачальников во главе с Мицухидэ выехала из ворот храма бога войны Хатимана. Мицухидэ окинул взглядом свое войско, выстроившееся вдоль дороги подобно живой железной стене. Воины с благоговейным восторгом взирали на князя Акэти, и даже новобранцы были исполнены гордостью: им посчастливилось служить под началом такого знаменитого полководца.

Мицухидэ был в черных латах и шлеме, на плечах – расшитая серебром белая парчовая накидка. Его большой меч и седло представляли собой подлинные произведения искусства. Сегодня он выглядел куда моложе обычного, но, строго говоря, такое можно сказать не только о нем. Любой, надев доспехи, утрачивает приметы своего возраста. Ведь даже шестидесятилетним старикам ни в чем не хочется уступать шестнадцатилетним безусым новобранцам.

А сегодня Мицухидэ молился за грядущую победу куда с большим рвением, чем любой из его воинов. И войско видело, когда он проезжал вдоль рядов, что глаза горят решимостью, а состояние духа, в котором пребывает главнокомандующий, так или иначе передается воинам. Клан Акэти участвовал в походах и в битвах двадцать семь раз. Но сегодня воины испытывали необычное напряжение, они словно чувствовали, что нынешний бой будет необычным. Каждый воин смутно чувствовал, что это будет его последний бой. Этим предчувствием, казалось, был насыщен сам воздух, подобный сизому туману, и оттого складывалось впечатление, что девять полковых знамен с изображением синего колокольчика поникли под тяжестью туч.

Мицухидэ тронул поводья и, повернувшись к ехавшему рядом с ним Сайто Тосимицу, спросил:

– Сколько у нас воинов?

– Десять тысяч. А вместе с людьми из обоза более тринадцати тысяч.

Мицухидэ кивнул, а затем, помолчав, сказал:

– Позови ко мне командующих корпусами.

Когда они явились, Мицухидэ придержал коня, пропуская вперед своего двоюродного брата Мицутаду, чтобы он вместо него обратился к воинам. Справа и слева от Мицутады находились военачальники.

– Прошлой ночью получена депеша от Мори Ранмару, находящегося сейчас в Киото. Я зачитаю ее, чтобы вам было все ясно.

Он развернул лист бумаги и прочитал:

– «По приказу его светлости князя Оды Нобунаги вам надлежит прибыть в столицу, чтобы его светлость смогли произвести смотр войск перед их выступлением на запад». Мы выступаем в час Петуха. В оставшееся до этого время воинам надлежит поесть, накормить лошадей и отдохнуть.

Чудное это было зрелище, когда тринадцать тысяч человек принялись кашеварить в чистом поле. А тем временем снова велели собраться корпусным военачальникам – на сей раз в роще у храма Хатимана. Здесь, в тени деревьев, пели цикады, а воздух казался свежим и прохладным, как вода.