Глеб Пакулов - Гарь

Алексей Михайлович не удивился услышанному. Сам достойно знал всё богослужение, мог бы и службы править не оплошней церковного синклита. И о троеперстном знамении у греков наслышан, и о чинопочитании беседовал с патриархами, особенно внимал Константинопольскому Паисию, но, как государь светский, явно вмешиваться в дела церковные, в дела отправления служб не хотел. Это не уряды по соколиной охоте, кои сам сочинил и строго соблюдал.

— Уж поступай как знаешь, великий государь патриарх, — тихим и ровным голосом ответил Никону. — Это в твоей воле и власти, но мнится — склизкое дело сие. Не раскатиться бы на нём, да затылком об лёд. Новизну вводи не торопко. Бойся народу нагрубить.

Патриарх слушал его и всё более гнул непокорную шею. Глазами поблекшей сини, будто их опахнуло инеем, исподлобья, мёрзло, водил по лицу государя. И царь смешался, сронил недосказанное перед набычившимся «собинным другом».

— Зачатое долго носить — мёртвого родить! — жёстко, как вколачивал гвозди, выговорил Никон. — Гиблое место махом проскакивают, горькое единым дыхом пьют!

— Но, святитель, и другая живёт присказка: слушай, сосенка, о чём бор шумит, — опять тихо, с намёком предостерёг государь. — Всяк знает, что решил Стоглавый собор сто лет назад: «Кто не крестится двумя персты, как предки наши спокон века, тот да будет проклят…» Как втолочь простецам, что грешили иерархи наши, узаконивая правило еретическое? Не поймут! Дитяти и те знают — первые святые русские Борис и Глеб, Александр, по прозвищу Невский, Донской Димитрий знаменовались двумя перстами. И преподобный Сергий Радонежский ими же воинство русское благословлял на поле Куликово. И на иконах они так знаменуются. Сам Господь Вседержитель на них то же показует, а людие созданы по Его образу и подобию.

Перебирая вздутыми в суставах пальцами гранёные четки, Никон мрачно кивал, шевеля отвисшей губой и сдвинув союзно густые брови. Царь умолк, вопрошающе глядя на патриарха. И Никон заговорил, вразумляя:

— Надобно различать перстосложения. Вот молебное, — он свёл три пальца вместе, — а вот благословляющее: большой палец пригибаем к безымянному, малый оттопырен. Так только Господь и святые Его благословляют. Потому у греков крестное знамение молебное тремя персты. А мы на Руси вроде бы всем миром опре-подобились — себя и всё вокруг двумя перстами святим, обольстясь лукавым суемудрием. Грешно так дальше поступать.

— Я-то разумею, различаю и приемлю такое, — заметно робея, со смутной тревогой в сердце, проговорил Алексей Михайлович. — А как Русь православная примет, как отзовётся, как до всякой души достучаться?

Грозно глядя на него, Никон учительски отчеканил:

— Сказано: толците и вам отверзится!

Государь разволновался. Полное лицо в тёмно-каштановом окладе волос и бородки растерянно обмякло, побледнело творожной от-ясимью, карие глаза, будто вишенки из снега, смятенно пялились на патриарха. Ему вьяве чудилось, что в этот миг, рядом где-то, скреже-щёт и вот-вот рассадится железная цепь, что, злобно радуясь скорой свободе, кто-то ужасный, обезумев, рвётся со стоном и скорготнёй зубовной на широкую волю. Каков он неявленным обличьем — неизреченно, власть и сила — незнаема. Одно слово нарывом токало в голове — Зверь! И спасение от него в Никоне, в его каменной, необоримой воле.

Алексей Михайлович опёрся на подлокотники кресла, расслабленно выжался из него, встал, и его мотнуло как пьяного. В лёгком домашнем зипуне зелёного атласа с рукавами в серебряной объяри, в частом насаде жемчужных пуговок, кои ручьились от шеи до колен, стоял перепуганным отроком пред очами грозного отца — всё видящим наперёд властным домоводителем. Никон тоже ворохнулся в кресле дородным туловом, всплыл над столом чёрным медведем. В клобуке с воскрыльями, опершись на посох, глядел мимо государя в узорчатое окно, слепое от прильнувшей к слюде темноты, сам тёмный, перехлёстнутый по груди золотыми цепями наперсного креста и Богородичной панагии.

Он предугадывал, чего будет стоить ему и Руси затеянная ломка привычных обрядов, что изменить их в сознании народа значило оскорбить веками освящённые предания о всех святых, в Русской земле просиявших, грубо надломив духовную твердь — унизить древ-лее благочестие. Решиться на такое мог тот, кому неведом был дух и склад понятий русских, а Никон был плоть от плоти своего народа, не как чуждые всему русскому греческие иерархи. Но на них-то, не будучи «творцом мысленным», а дерзким скоро деятелем, опирался патриарх, чая поддержку безмерному властолюбию.