Глеб Пакулов - Гарь

— Кто там у вас дуром звонит? — дыша, как кузнечный мех, поинтересовался Аввакум.

— Да кто?.. Звонят кому не лень, а ноне сына боярского отпевали. Шибко он не люб был людишкам. Вот и звон дурной. Обыскали колокольню — никого. Тут вдругорядь сполох. Чудно-о!.. Постоим давай, отдышимся.

Постояли. Фёдор досказал:

— А народ доволен. Бесы, говорят, веселуются, душу родственную встречают. Срамной был человече. За кобеля этого Ксению-то…

— Бог ему судья, — сурово предрёк Аввакум.

Кроме тихого огонька в створах городских ворот суетился другой, у самой земли, то пропадая, то оживая. Доносились невнятные голоса. Один говорил громко, с острасткой, другой ответствовал глухо и виновато.

Подошли. В порхающем свете жестяного фонаря с оплавленной сальной свечой узнали сотника Ивана Елагина, сухопарого, с утиным носом и узкими татарскими глазами. Щурясь, он поджидал их с поднятым над головой фонарём.

— A-а, дьяче Фёдор, — вглядываясь из-под отёчных век, удивился он и совсем сузил глаза. — Кого это ты привёл? Неужто Аввакум-батюшка пожаловал? Давненько не видались. Сказывали, ты в Москве, да при царёвом дворе, а ты вот он. Ну, рад гостю.

За спиной сотника Луконя в красном с жёлтыми нашвами кафтане, с широким лезвием бердыша, по которому плавали багровые блики, казался страховидным стражем огненной преисподни. Он корчил рожи, отчаянно подмигивал Аввакуму, дескать, всё устроил ладом, как договорились.

— Благодарствую на добром слове, Иван, — пряча улыбку, поклонился сотнику протопоп.

— Пошто вы в хлябь этакую да в нощи, аки тати? — Елагин опустил фонарь на землю, глядел на них тёмными прорезями глаз. — Теперь время стражи, в город пущать не велено, как не знаете? Это ж какие печали на долгих примчали?

— Припозднился, — добродушно прогудел Аввакум. — Домой охота, терпежу нет.

— Чудно-о! — Елагин повилял головой. — Ночью из Юрьевца тож в непогодь сбёг… Кто тебя водит в потёмках? Не тот ли, с головой-ухватом?

— Тьфу на тебя! — фыркнул Аввакум. — Не заигрывай с ним, ночью его вражья стража, а не твоя. Ну-тко, окстись!

Елагин суетливо закрестился.

— Ты теперь в Нижнем начальствуешь, я верно укладываю? — спросил Аввакум. — А что в Юрьевце? К чему прибреду?

— Ворочайся с лёгкой душой, — успокоил сотник. — Там теперь новый воевода — Крюков. Знавал его? Он в охранном полку служил у царевен. Двор твой порушенный поправил, а обидчика твоего Ивана Родионыча в железах на Москву в Разбойный приказ отволок. Радый небось?

— Помилуй его, Господи. — Аввакум перекрестился. — Вот куда ведёт гордыня. Жалко человека. В Разбойном не ладят, там на дыбе ломом калёным гладят. А ты, гляжу, не жалуешь его? Ведь правду молыть, дружбу с ним водил, а в ночь мою побеглую в хоромине его весело гостевал.

— То по службе было, — досадуя на себя за начатый разговор, чертыхнулся Елагин, передвигая глаза на Фёдора. — Ты пошто с ним, дьяче? Встречать ходил?

Фёдор надвинулся на сотника, вперился в него умными глазами.

— А позвали меня, — шёпотом заговорил он. — Костромского купца причащать позвали. Плыл Волгой за барышом да остался нагишом. Наши тати, новгородские, ограбили и пришибли. Дале поплыл упокойником. А батюшку Аввакума по дороге сюда ветрел.

— И добро, что сошлись, а то одному-то бы мне смертка лютая, — вмешался протопоп. — Набрёл на берегу на свору собачью, они там пропастинку каку-то делили — грызлись, а тут человек на них прёт. Ох! И навалились. Оробел всяко, а тут Фёдор. Воистину — ангел-спаситель.

Елагин поднял фонарь над головой, высветил их лица.

— Пропастинку? — Он недоверчиво прищурился. — Каку таку пропастинку?

— Да мало ли каку!.. Ты иди подступись к имя и глянь, — грубо посоветовал Фёдор. — Если не дожрали — сгадаешь каку. Мы-то палками однимя обружились, от орды такой отсаживаясь, а у тя небось саблюха на брюхо навешана. Ею-то способней отмахиваться!

— Многовато их развелось в Нижнем! — Аввакум хмыкнул. — Чаю, вдосыть накормляешь их, Иван.

— Дык харчую поманеньку! — щурясь на протопопа, огрубил голос сотник. — Ну а далече отсель бились-то?

— Версты две, або три, — глядя через плечо в сторону смутно шевелящейся в темноте Волги, засомневался Аввакум. — По грязище такой как узнать. Ноги путами путает.

— Да уж, — Елагин почавкал сапогами. — Ужо утром схожу, гляну.

Он поправил в фонаре свечу, матюгнулся, поплёвывая на укушенные огнём пальцы.

— Ну, отцы, делать неча, пошли ночевать. А ты-ы!!. — Елагин поднёс кулак к носу Луконе. — Не дрыхай, раззява!