Глеб Пакулов - Гарь

— Карош! — мотнул малахаем князец. — Одно ведро — конь, одно ведро — две коровы, пять баранов тоже одно ведро.

Не торговался Еремей, пошептался с Василием-приказчиком, и тот с сотниками сбегал в острог за сорокаведёрной бочкой. В начале похода их было три, осталось полторы. Берёг их прижимистый Афанасий Филиппович на чёрный день, вот и пришёл он, куда чернее. Правда, Кривой Василий с сотниками за долгие пять лет похода тайно баловались винишком, но весьма скромно. Не приведи Господи, прослышит о самочинстве воевода — засечёт. Потому-то и сохранилось из ста двадцати вёдер шестьдесят.

Прикатили одну пузатую, просмолённую. Князец что-то прокричал стоящим вдали эвенкам, там забегали и скоро пригнали тридцать коней, шестнадцать коров и десять баранов. Князец велел выбить затычку из бочки. Выбили, отсосали трубочкой винца полный корец, Еремей отпил из него, а князец осушил до капли, да ещё перевернул, постукивая им по колену, и спрятал за пазуху. Еремей подмигнул Василию, и тот развернул припасённый платок и подал на нём князцу в подарок пистоль в золотой насечке с перламутровыми вставками по гнутой рукояти. Князец аж взвизгнул, схватил его, поцеловал и щёлкнул курком.

— Ай, бачка, ай кароший! — взвизгивал, ширя узкие глазки. — Порох нет? Свинец нет?

— А вот тебе и припас, — Василий подал увесистый кожаный мешочек с круглыми пулями и другой — с порохом. Наклонился, поднял оброненный шёлковый с красными розами по белому полю платок, подал князю. Тот скомкал его, затолкал за пазуху и тут же захотел опробовать пистоль: умеючи сыпанул в ствол пороху, вбил пулю, прицелился в оленя и спустил курок. Грохнул выстрел, князец окутался дымом, олень отпрянул скоком в сторону и свалился на бок.

— Вай-вай! — ликовал захмелевший князец. — Эй, Ольдой, гони наша подарка сверху двадцать оленя! Ай, карош! Другой такой нету?

— Честный торг, — ответил Еремей через толмача. — Ещё приезжай… А ты, Ждан, русский человек — оставайся с нами, отпустит, видишь, как радёхонек?

Малой покачал головой, запечалился глазами и ответил совершенно по-русски:

— Благодарствую, боярин, да останусь я. Жёнка у меня из ихних, раненого меня выходила, да и приплода ждём. Скажу тебе: эвены мирные, как дети, обхождение любят. А вам в дороге Бог в помощь: в понятии я что к чему. А с князьком для верности по рукам ударь.

Малой поговорил с князцом, тот разулыбался и протянул руку.

Ударили по рукам, и эвенки отъехали довольные, а в остроге началась большая работа. Всем руководил Еремей: повелел забить всех баранов и пять коров. Остальных вести за обозом. Распорядился варить мясо в больших котлах с ячменём и толокном, кормить вдосыть. Повеселевшие казаки днём и ночью готовили сани и нарты оленьи. Переговорил Еремей с отцом и настоял немедля перекочёвывать в Иргенский острог, хоть и долог к нему путь и труден, да там хлебных запасов оставлено и зверя дикого добыть проще, и озёра большие и рыбные. Осесть там и ждать пополнения, о котором воевода просил царя ещё как прибыл на Нерчу и начал отстраивать заново острог. Второй год прошёл, как отправил грамотку государю с надёжными и бывалыми казаками, а присылки всё нет.

Слушал Афанасий Филиппович и только головой кивал, поддакивая. К середине марта сани и нарты были готовы, коней приучили ходить в упряжи. Подсчитали тюки с сеном — должно хватить до Иргень-озера. Загрузились скарбом, оставили в остроге двадцать казаков с пушкой. Аввакум, не спросясь у Пашкова, облачился в сохранённую ризу и середь двора со крестом в руках взгромоздился на сани. Сдвинулись, обстали батюшку все оставшиеся в живых сто шестьдесят полчан, опустились на колени. Прочёл молитву ко Господу Аввакум и закончил акафистом ко Святителю Николе:

— Возбранный Чудотворче и изрядный Угодниче Христов Никола! Силою, данною тебе свыше, слезу всякую отъял ты от лица люто страждущих, богоносе отче Никола: алчущим бо явился ты кормитель, в пучине морской сущим избавитель, недугующим исцелитель, и всем всякий помощник ты, вопиющим к Богу, — аллилуйя!

Благословил крестом, и обоз из тридцати саней и двадцати нарт съехал в устье Нерчи, а далее вверх по Шилке до слияния её с Инго-дой, чтобы там, даст Бог, переволочиться в острог Иргенский. Хмуро оглядывались назад казаки, пока видны были кресты над могилами отрядников да стены острожные, бывшие им тюрьмой немилостивой. Но скоро всё завесилось метельной кутерьмой, остались за белёсой мглой живые двадцать казаков, да под стеной крепостцы заметённые снегом и оплаканные вьюгами трупы.