Софрон Данилов - Красавица Амга

Ни одна рука не поднялась. Даже Чычахов, как оглушённый, стоял истуканом.

— Никого, — сказал председатель.

— Есть, есть! — опомнился наконец Томмот и, вскинув вверх руку, рухнул, где сидел.

— Теперь поднимите руку те, кто против.

Краем глаза Чычахов увидел лес поднятых рук.

— Кто воздержался? Нет. Против голосовали все, за исключением одного. В заявлении Аргыловой отказано.

Кыча стояла там же, возле стола, и всё ещё глядела в пол, будто уснула стоя. Томмоту хотелось подойти к ней, сказать ей какие-то пока ещё не найденные обнадёживающие слова, поддержать, успокоить, облегчить её горе. Но он сидел за партой, спрятав голову, будто виновный. Оказывается, Кыча была права, когда говорила, что ей откажут. Зачем он настоял тогда, чтобы она подала заявление? Он думал так: в техникуме ни студенты, ни преподаватели не думали о ней плохо, всем она нравилась. Всем и всегда она была хорошим товарищем. Томмот рассчитывал, что её могут принять в комсомол, несмотря на её байское происхождение. Пусть бы потребовали отказаться от родителей, это было бы понятно. Но чтобы так грубо и резко отвергли — этого Томмот не ожидал.

Теперь — он чувствовал это — друзья от него отдалились. Они смотрели на него отчуждённо, как бы разочаровавшись в нём, между Томмотом и ними разверзлась пропасть. Он пытался понять, что за грех такой великий он совершил, в чём уж так неискупимо провинился, и не мог этого понять. Неужели и вправду он потерял бдительность, попав в плен к байской дочери? Нет, нет и нет! Всё существо его противилось этой несправедливости. Он понимал, как неизбывно жгуча была у всех этих ребят ненависть к богачам, чей гнёт и жестокость они до недавней поры испытывали на собственной шкуре. Но сам-то он, Томмот Чычахов, не из их разве числа? Разве он пришлый человек, который знает обо всёем этом лишь понаслышке? Неужели один только он так справедлив, умён, благороден, что способен сделать поправку, отступить от принципа ради утверждения того же принципа? Нет, Томмот Чычахов, ничем не оделил тебя бог таким, что возвышало бы тебя над другими, ты не лучше других. Может, считаешь, личные отношения дают тебе право…

— Аргылова, выйдите. На комсомольском собрании должны присутствовать только члены и кандидаты в комсомол…

Кыча вздрогнула, будто её полоснули лозой. Напрягшись, чтобы понять происшедшее, она медленно обвела класс круглыми недоумёнными глазами и наконец оторвала от пола негнущиеся тяжёлые ноги. Высоко вскинув подбородок с ямочкой и вытянувшись от напряжения, она пошла к двери, на ходу прихватив сумку со своей парты.

— Не ходит, а прямо плывёт, недаром князька дочь! — кольнул её напоследок кто-то.

Но она уже не слышала этого. Выйдя, она кинулась бегом в темноту. Долго бежала она, опасаясь, как бы следом за нею не кинулся Томмот и не стал бы её жалеть. Только уже порядочно удалившись, у перекрёстка какого-то она упала грудью на невысокий заборчик из тонких листвяшек и, закрыв лицо рукавичками, зарыдала. Слёзы, как видно, помогали ей облегчить горе. Она стала припоминать каждое обидное слово, сказанное ей на собрании, чтобы вызвать побольше слёз, и когда истощились они, Кыча немного успокоилась.

Было уже далеко за вечер, небо обсыпало звёздами. Беличьей опушкой рукавичек Кыча вытерла заплаканное лицо, когда услышала скрип шагов по утоптанному снегу.

— …А потом что? — нетерпеливо допытывалась у подружки какая-то девушка.

— А потом он меня поцеловал. Вот сюда… Я делаю вид, что его отталкиваю, а про себя думаю: поцеловал бы ещё хоть раз!

Кыча отступила в тень. «Счастливые, — подумалось ей. — Их никто не отталкивает, сами отталкивают…»

И опять, едва она сделала движение выйти из-за угла, чьи-то шаги заставили её отступить.

— Голодранцы вонючие! — зло сплюнул какой-то громоздкий здоровяк в шинели. — Голь вшивая! Ничего, пусть походят пока в комсомолах своих, но придёт и наш день! Собаки! Уж мы отомстим…

— Ти-ше! — оборвала его женщина.

Об руку друг с другом прохожие мелькнули так близко, что едва не задели Кычу, и она успела рассмотреть, что шинель на мужчине была красноармейская и не в шапке он был, а в красноармейском же шлеме. Это её поразило. Вот он, враг, прошёл мимо неё — живой, злобный, наверняка под маской партийца. «Что же делать?» — забеспокоилась она. Идти следом за ними, чтобы знать, в какой дом они войдут, то ли звать кого-либо, чтобы задержали этого человека в красноармейской шинели. Но в её положении и в теперешнем её состоянии она не могла ничего сделать.