Софрон Данилов - Красавица Амга

— Зачем ты здесь? Мой приказ тебе не передали?

— Передали… Но меня действительно послал полковник. За хотоном, возле скотного выгона, приготовлена осёдланная лошадь. Караульному принёс спирта. Молодого Кыча уведёт в дом и даст вам знать. И вот это…

— Знают ли, что они твои?

— Нет, никто не знает. Свой пистолет у меня — вот, — Томмот протянул Ойурову пистолет и нож. — Как вы попали сюда, Трофим Васильевич?

— Известно как: по дороге. Твои сведения поступают, спасибо… Ты должен по-прежнему оставаться здесь и быть вне подозрений. Задача остаётся прежней. В случае изменения задания тебе сообщат или прямо из Якутска, или через Чурапчу. В Чурапче вместо меня остался Вишняков.

— Вишняков?

— Да. Тот, с которым ты вёл на расстрел Аргылова.

— Понял. — Томмот тронул Ойурова за рукав. — На вас донесла поповна?

Ойуров нахмурился.

— Это теперь уже не важно. Я постараюсь в ночь ускользнуть отсюда. Если же не удастся… Слушай, убьют меня здесь — постарайся мой труп убрать подальше отсюда, да пусть чем-нибудь забросают… Аргылову на глаза я не должен показаться даже мёртвый — это будет и твой провал. Если вырваться не удастся, то всё равно в слободу быть привезённым живым мне никак нельзя. Я добьюсь, чтобы меня убили в пути. Мой труп и в этом случае упрятать! Понял?

— Понять-то понял…

— Говори. Времени у нас нет.

— Трофим Васильевич, завтра…

— Ну?!

— Меня…

— Да говори же!

— Полковник говорит, что я должен… завтра расстрелять…

— Кого, меня?

— Трофим Васильевич, пусть что угодно…

Ойуров схватил Томмота за грудки и притянул к себе:

— Расстреляешь! Ты меня расстреляешь даже тогда, когда этого от тебя не потребуют. Живым в слободе мне быть нельзя. Если не убьют при попытке к бегству, я стану проклинать тебя, и ты меня пристрели. Скажешь, что не выдержал оскорблений.

— Трофим Васильевич!

— Это приказ!

Успокоившись, Ойуров положил руку Томмоту на плечо:

— Знаю, тяжёл этот приказ. Но ты его выполнишь! Смерть — она ведь простая вещь, вроде как бы расстались на время… А если не от чужой руки, а от своей — без мучений…

В слабых отсветах камелька между жердинами перегородки Томмот разглядел в глазах Ойурова мольбу — то, чего не видел в его глазах никогда.

— Прошу тебя…

— Выполню… Трофим Васильевич.

— Томмо-от…

В звуке имени своего услышалась Томмоту ласка матери. Только мать звала его по имени так тепло.

Чтобы не показать лица, Томмот склонил голову. Ойуров приподнял его голову за подбородок пальцем.

— Повесил нос? Нет, ты погоди меня хоронить раньше времени! Не думаешь ли ты, что при расставании с жизнью я стану лить слёзы? Конечно, нет существа, которое желало бы себе смерти, но мне легче, чем многим — я ни в чём не раскаиваюсь. Мальчик мой, родиться вновь, прожить повторно и исправить прежние ошибки нам не дано. Ты ещё молод. Будь счастлив. Кыча — хорошая девушка. Пусть и она будет счастлива. Оба… Если умру, первенца — сына назовите моим именем.

— Трофим Васильевич!

— Будет! Всё будет — и любовь, и радость победы. Веришь мне?

— Верю, Трофим Васильевич…

— Это тебе моё благословение. — Он прижал на миг Томмота к своей груди и тут же отстранил.

Они немного постояли, молча глядя друг на друга.

— Здешние дороги знаете?

— Имею предстайление.

— Версты через три-четыре к слободе нужная вам дорога свернёт на запад. Запомнили?

— Запомнил. Ну, прощай, мой мальчик. Сюда идут. Я сейчас пущу себе юшку, с таким расквашенным носом это не трудно.

В юрту заскочил караульный.

— Они вышли во двор, — опасливо проговорил он и, взглянув на окровавленное лицо Ойурова, сокрушённо вздохнул.

Томмот кинулся наружу. Молодой солдат стоял навытяжку перед офицерами. Топорков твёрдо держался на ногах, а Мальцев, видно, ослаб. Пошатываясь и тыча рукавицей в тулуп постового, он что-то ему выговаривал.

— Я допросил арестованного, — подоспел Томмот, надеясь, что офицеры, быть может, не пожелают войти в юрту.

— Ну и что же?

— Молчит. Хоть и еле дышит…

Полковник отстранил Томмота и шагнул за порог. Солдат вскочил. «Успел спрятать бутылку», — облегчённо подумал Томмот. Полковник подошёл к закутку, и солдат распахнул перед ним дверь.

Топорков мельком взглянул на Ойурова, лежащего на полу ничком, и безнадёжно махнул рукой.

Вернулись в дом. Мальцев, войдя, кинулся к недопитой бутылке, но Топорков вырвал её из рук подполковника:

— Хватит! Пора ложиться.