Валерий Полуйко - Лета 7071

Иван положил грамоту на стол, задумался, по-детски топорща губы и ломая брови, твердо решил: «Вернусь из похода, пошлю поминки. Худо, коли хункер на Асторохань хана направит. Ногаи подымутся… Черемисов взмутят, мордву, чувашей… Снова за Волгу идти… Как тогда супротив Литвы стоять? Да и хан не отступится от набегов, учнет терзать, как собака! А все ж не ты, дьячина, а я уразумел, что нынче хан на нас не пойдет!» – вдруг обрадовался Иван, будто додумался невесть до чего важного, и громко сказал:

– А что, Басман, помнишь, как я тебе говорил, что нынче хан под нас не придет? Так и вышло!

Он встал из-за стола, прошелся по гриднице, уродливые тени неслышно прошмыгнули по стенам вслед за ним. На зеленовато-желтых слюдяных оконцах, как прилепленные, держались тусклые отсветы позднего солнца, а на полу, против окон, придавленные тяжелыми, плоскими и длинными лучами, лежали радужные кольчужки света.

– Испить бы чего! – жадно вздохнул Иван. – Водицы со льдом.

– В сенях кадка застылая, – сказал Васька. – Принесть?

– Тащи!

Васька сбегал в сени, принес кадку, поставил на лавку. Федька подал Ивану ковшик. Иван пробил лед в кадке, зачерпнул иссиня-черной воды, чуть помедлил, собираясь с духом, и хлебнул из ковша добрый глоток.

– Ух и крута! – вытянул он по-лошадиному губы, оторвавшись от ковша. – По-за шкурой будто репей накидан!

Иван еще раз приложился к ковшику, допил воду, взвыл, кинув Федьке ковшик. Федька зачерпнул себе, терпеливо выпил, с хвастливой шутливостью отпустил:

– Экий страх! И зубов-то не заломила! Разнежен ты больно, цесарь!

– Ах пес! – не то обозлился, не то удивился Иван. – Пся крэв! Дерзок, как Ноев сын… – Но говорил он это уже и без злобы, и без удивления, а почти добродушно: радость за свое предвидение, которое еще раз дало ему повод возгордиться собой, и студеная вода возбудили в нем благодушие, которое он и сам поначалу не почувствовал. – Насмехаться над царем?.. И пасть щерит! Ну не Хам нешто?!

– Се он тебе в отместку! – бухнул Васька со всей своей бесшабашной простотой, обрадовавшись Ивановому благодушию.

– В отместку?..

– Ну дык… За жидкие кровя! Коли он к тебе в сани просился… А ты ему: жидкие в тебе кровя, Басман! Он же обидчив, как хорь!

– И вонюч! – яростно кинул Иван и пошел к столу.

Михайло Темрюк, помалкивавший до сих пор, вдруг громко сказал:

– А вели, государь, выпороть Басманова! Житья от него нет никому! Любовь твою в плеть обратил – и хлещет, и хлещет… Кого попало!

– Ты також не лучше! – резко сказал Иван. – Он – любовь, ты – родство. Два сапога!..

– Я ж супротив твоих врагов!..

– Знаешь ты моих врагов?!

– Знаю…

– Пошто ж не доносишь?

– Не явно они, государь, – тайно!

– Тайно, буде, и ты враг. Молчи паче… А говоришь, так говори дело. На Москве что? Бельского тяжко нужат?

– Про то я не доведывался… А боярин-дворецкий велел передать тебе, что Бельский на цепи сидит, а шепотники все одно объявляются.

– Боярину-дворецкому токмо бы поблагодетельствовать, вину от кого отвести… Красно солнышко у меня во дворце!

– Царица его милует, – с какой-то тайной мыслью сказал Михайло.

– Заслуживает, оттого и милует, – опять оборвал его Иван. – А дознание про шепотников ведут? Послухов на торгу да в кабаках держат?

– Должно быть, держат… Боярин-дворецкий сказывал, что треух от того, в прорубь кинутого, остался, и по тому треуху розыск наряжается.

– Ворочусь – дознаюсь, кабы и не треух, а ворсинка с него осталась. Была бы нитка, дойдем и до клубка. Кто-то на Горбатого тень наводит. Хоть и враг он мне лютейший, но тут не он… Не так он глуп, чтоб от себя шепотников слать да про себя же велеть и шептать. Тут чья-то хитрая, да не больно разумная задумка. Гораздо ты, Васька, того юродивого дознал! Перестарался токмо… Мне он живой потребен был. Бельский теперь наговором отпираться станет… Но все одно – молодец! Люблю тебя, Василий! Хочешь, постельничим сделаю?

– Не той породы я, государь, чтоб почести собирать, – ответил Васька. – Мне твоя любовь задороже всего! У князя Володимера я в псарях ходил – судьбы иной не пытал… Ты меня приметил, под крыло свое взял… Мне и за сие во всю жисть пред тобой не отслужиться.

– Пожалую, Василий! Полоцк возьму, всех пожалую! Верным мне ничего не жаль! Возьму Полоцк, почну я думать, како мне дальше вотчине своей жить, како волю свою во всем наставить, престол возвысить да на недругов как наступить?! Единятся они супротив меня, единятся… Руку их вредную в каждом деле чую. Упорна их рука, сильна! Дед мой пересиливал ее – не пересилил, отец пересиливал – не пересилил, ежели и я не пересилю – не быть Руси, Богом осиянной, великой и могучей, яко же римские, византийские, ерманские и оные державы были и есть. И жизнь моя будет пуста и беспользна, изойдя втуне… Как былие в поле: с весной взрастясь, с осенью в прах обратись. За такое дело восстать – любой грех перед Богом простится! Ибо и Бог насылает на землю потопы, и мор, и лиха – за косность людскую, за то, что не желают они жить по Божьему предначертанию – великой страстью, великой правдой, в беспрестанном подвиге во имя возвышения своей души.