Валерий Полуйко - Лета 7071

Иван с притворным огорчением поцокал языком, покачал головой – замолчал. Уныло поджав губы, посидел в раздумье, виновато и сострадательно поглядывая в сторону боярского стола, вдруг громко, не оборачиваясь, обратился к Федьке Басманову:

– Басман!.. Учил я тебя рассказу о Магмет-салтане… Велел наизусть знать! Потешь-ка бояр, расскажи им его… Глядишь, спадет с них кручина и немота.

Федька приосанился, начал негромко:

– Турский царь Магмет-салтан сам был филозоф мудрый по своим книгам по турским…

– Выйди наперед, – приказал ему Иван, – да погромче сказывай и повнятней.

Федька вышел наперед, принапряг голос:

– …а когда греческие книги прочел, то великой мудрости прибыло у царя. И так рек он сеитам своим, и пашам, и обызам: «Пишется великая мудрость о благоверном царе о Константине в филозофских книгах: родился источник мудрости воинской, от меча которого ничего не сможет сохраниться под солнцем!» – Эти последние слова Федька сказал особенно громко, с грозной торжественностью и при этом чуть приобернулся к Ивану. – Он от отца своего на царстве своем остался млад, трех лет от роду своего… И греки злоимством своим богатели от слез и от крови рода человеческого, и правый суд порушали да неповинно осуждали за мзду. – Федька воткнул руки в бока, презрительно уставился на бояр. – Вельможи царевы до возрасту царева богатели от нечистого своего собрания, но вот стал царь в возрасте и почал трезвитися от юности своей, почал приходить к великой мудрости воинской и к прирождению своему царскому…

– Гораздо сказываешь, Басман, гораздо, – горячим шепотом вздохнул Иван.

– …И вельможи его, видя, что царь приходит к великой мудрости, рекли так: «Нам будет от него суетное житье, а богатство наше будет с иными веселитися!»

Федька остановился: злорадное удушье ослабило его голос, а он не смел да и не хотел говорить сейчас хоть чуть-чуть поспокойней, потише… Не сказку рассказывал он – с боярами говорил! И пусть не своими словами, зато своим голосом, таким, каким он и стремился говорить с ними.

Федька мельком скользнул глазами по Мстиславскому – мельком и будто невзначай, но этим взглядом он за все отомстил Мстиславскому: и за страх перед ним, и за зависть свою к его гордости, и за унижение свое – за плевок, слизанный им с пола думной палаты.

– И рек Магмет-салтан, турский царь, филозофам своим мудрым, – продохнув, гневно продолжал Федька. – «Видите, как они, богатые и лживые, опутали царя вражбами и уловили его великим лукавством своим и кознями, дьявольскою прелестью [233], и меч его царский обнизили своими прелестными вражбами, а меч его был высок над всеми недруги его!» И Магмет-салтан так рек филозофам своим: «Видите, что Бог злохитрства, и гордости, и ленивства не любит, и противится тому господь, и гневом своим за то казнит неутолимым, и я вам реку: поберегите меня во всем, дабы нам Бога не разгневити!..»

– И я вам о том реку, бояре!.. – метнул руку в их сторону Иван. – Поберегите меня во всем!.. Дабы нам Бога не разгневити!

– В чем же мы не бережем тебя, государь? – спросил недовольно Хилков. – Пошто ты молодшего ставишь перед нами с инословием укоризненным? Коли мы тебя не бережем – сам вини нас!

– Ну, слава Богу! – усмехнулся ехидно Иван. – Спала с вас немота, бояре. А винить мне вас – ин почто? Почто пусторечие расточать?! Нешто сами вы неправд своих не ведаете, протыканий своих и вражб? Нелюбье ваше, козни, злохитрство – как тени ваши! А служба ваша?.. Не служба то – гордость одна да лукавие!

– Нешто не сам ты нашу службу умалил, государь? – с осторожной укоризной вымолвил Немой. – Ранее служба государская каждому из нас почетом и честью была… И служили мы ревностно, с радостью, а нынче ты, государь, все писарям передоверил, которых выбираешь не из благородных, а все более из простого всенародья да из поповичей, и Бог весть, пошто так поступаешь – из надобности ли государской иль из ненависти к нам? А токмо… нам обруч с ними служить не в честь!

– Верно речет боярин, – поддержал Немого Шереметев. – Великое умыкание породе нашей от службы с худородными. Ты уж их, государь, и в воеводы верстаешь!

– Оттого худородным и место даю, что благородных рачительных не имею, – резко сказал Иван. – Единая спесь да ленивство, нерадивость да злокозненность в благородии вашем… Да корысть безмерная! – почти до крика напрягся Иван. – Стяжаете от государства, а не в государство, да еще чести ищете, почета!.. И не восставайте, не восставайте! – крикнул Иван. – Утишьте свое противное окаянство! Не наветую я на вас, не облыгиваю!.. Ежели уж я облыгаю, то от кого же иного ждать правды?! Все истинно! Не было бы того, не злобились бы на худородных, а радовались, что их радением государство крепость обретает и лагоду [234], и споспешествовали бы им в том, а не отстранялись, боясь честь свою замарать!