Софья Макарова - Грозная туча

Санси бродил, по обыкновению, по Красной площади, когда вспыхнул в Кремле пожар и стали оттуда вывозить и выносить пожитки Наполеона, Мюрата и их свиты, уехавших в пригородный Петровский дворец. Санси со злорадством глядел на бедствие своего врага, Наполеона, и находил, что он достоин еще худшего, как его внимание привлекла лазаретная коляска, выезжавшая с другими экипажами. Он бросился к ней, но там лежал какой-то пожилой человек, раненый в голову.

— Кого вам надо? — прикрикнул грозно один из конных солдат, сопровождавших коляску.

— Я ищу сына моего друга! — ответил Санси.

— А кто он?

— Он офицер, служит в кавалерии, зовут его Этьеном. Он был ранен в большой битве близ селения Семеновского.

— Уж не нашего ли поручика Ранже он разыскивает? — спросил Ксавье Арман у своего товарища Матье Ру, тоже находившегося в конвое. — А как фамилия того, кого вы разыскиваете? — обратился он к Санси.

— Ранже, — повторил Санси наудачу только что слышанную фамилию.

— Его нет здесь. Да он не родственник ли вам? Что-то он на вас похож!

— Где он? Скажите мне скорее — где?

— Его повезли далее, за Москву. А куда — не припомню! Такие все варварские названия у этого глупого русского народа. Знаю, в какой-то город повезли… уж, верно, туда, где ему будет поудобнее. Недаром он любимец короля Неаполитанского.

«Мой сын — любимец этого выскочки Мюрата? — промелькнуло в голове у Санси; и гордому аристократу показалось это страшным унижением. — В милостях у начальства!..»

— За что его любит король? — спросил он наконец, — сдерживая свою досаду.

— А нам почем знать! — отвечал грубо Ксавье. — Видно, умел понравиться.

— Ну что пустое толковать! — остановил Армана Матье Ру. — Король его любит за храбрость и распорядительность.

У Санси отлегло немного от сердца, и луч надежды не только найти сына, но и встретить в нем достойного наследника своего знаменитого рода воскрес в нем и придал ему сил и бодрости. Он узнал от Ру название их полка, в котором служил и Этьен Ранже, и пошел отыскивать полкового адъютанта, чтобы узнать от него, куда его увезли. Но в этой сумятице он никак не мог отыскать адъютанта. Наконец один из офицеров сказал ему, что он теряет попусту время: если ему и удастся найти адъютанта, тот ему ничего не сообщит, так как он занят перевозкой своей канцелярии и не станет доставать списки, пока не устроится совсем в Петровском дворце, куда перевозят главную квартиру.

Понимая, что при таком поспешном переезде всем точно не до него, Санси решился отдохнуть, чтобы набраться сил идти в Петровское. Тут только он почувствовал, насколько он голоден, и подошел к одному из костров, разложенных французскими солдатами на Красной площади. В костре этом вместо дров горели комоды, диваны, стулья и зеркала. Перед последними еще, может быть, недавно прихорашивалась какая-нибудь московская модница, не думая о том, что скоро ее изящная мебель пойдет у французов на растопку под котлы, и будут варить они в этих котлах солонину, приготовленную ее ключницей для ее многочисленной прислуги.

видав, что барин вернулся только с Аксеном, Анисья сильно затосковала. Ольга Бельская, которой она прислуживала, принимала большое участие в ее горе; она сама испытывала, как тяжело не иметь вестей от любимого человека и ежеминутно думать, что он, может быть, ранен или умирает вдали от всех близких и некому его ни поберечь, ни успокоить. Они обе много наслышались от раненых и фельдшера о том, какие бедствия и лишения переносит войско в переходах и в деле, и не раз плакали втихомолку, представляя своих мужей голодными и чуть живыми.

Хотя Григорий Григорьевич Роев, вернувшись к своим, не только не рассказал о всех ужасах оставленной жителями Москвы, но запретил и Аксену болтать о том, что видел, но тот не раз намекал и проговаривался о виденном, а тут еще стали доходить до них слухи, что Москва горит.

Только что молодая Роева вышла в детскую, чтобы заснуть немного, пока ее свекровь посидит у раненого Николая Григорьевича, как в комнату тихо вошла Анисья и бросилась ей в ноги.

— Голубушка, барыня! — просила она. — Отпустите меня, неразумную, в Москву. Моченьки моей нету, так вот слезы и льются… все равно умирать нам всем от руки басурмана, так уж лучше с ним — с Прокофием.

— Что это ты выдумала, Анисья! — воскликнула Прасковья Никитична. — Как тебе, молоденькой, идти одной да еще в такое ужасное время!..