Джалол Икрами - Дочь огня

— Дай бог, дай бог, чтоб было на что посмотреть и что выпить… Обе женщины задумались, Мушаррафа — о предстоящем пире, а Мухаррама — о джадидах и их судьбе. Время настало смутное — убийства, драки… Хорошо, что она успела предупредить ака Махсума, иначе бы его схватили и арестовали. Камоледдин не выходит из дома. Муллы пока не трогают его, чтят память отца. Но долго это не продлится… Она перестала заходить к Камоледдину Махдуму и ака Махсуму. Пожалуй, лучше ей держаться подальше от них от всех. Хватит лезть в эти дела, надо жить спокойней, наслаждаться тем, что посылает ей бог…

— Выпьем-ка еще за ваше здоровье, за будущий той, — сказала Мухаррама, наливая вино.

— За той, за ваше здоровье и за ваше счастье, — ответила Мушаррафа и одним духом выпила всю пиалу. Она потянулась к закуске, но Мухаррама предупредительно сняла с палочки кусочек шашлыка и сама положила ей в рот.

Внезапно с грохотом растворилась дверь, и в комнату ворвался За-монбек.

— А, попались, чертовы дети!

Лицо у него было бледное, перекошенное, он весь дрожал от злости.

Мушаррафа испуганно вскочила с места и выбежала в сад, но Мухаррама даже не шевельнулась. Спокойно взглянув в налитые кровью глаза Замонбека, она насмешливо протянула:

— По-моему, мой дорогой господин, прозвище чертовы дети всегда относилось к потомству Абдурахманбека, это, кажется, всем хорошо известно. Ну, так в чем же мы провинились?

Замонбек остолбенел. Перед ним трепетали самые отпетые преступники, а эта женщина сидит как ни в чем не бывало и еще смеется над ним.

Он даже растерялся.

— Ну, чего ты молчишь, чего уставился на меня? Может, у меня на лице луну увидел? — тем же издевательски спокойным тоном продолжала Мухаррама.

Замонбек, который от растерянности даже несколько поостыл, после этой насмешки снова вскипел и разразился бранью.

— Знаю я тебя, змея, нечего тут невинной горлинкой прикидываться! Мало тебе грязи да предательства, так теперь еще за мою жену взялась, ее с пути сбиваешь?!

— А может, это твоя жена меня с пути сбивает, — ехидно усмехнулась Мухаррама.

— Замолчи! — не помня себя, заорал Замонбек, рассекая воздух хлыстом. — В тюрьме сгною! Будешь у меня знать, как государственные тайны разглашать!

— Не родился еще тот человек, который может посадить меня в тюрьму, сынок, — ответила Мухаррама. — Гони-ка лучше отсюда своего ишака подобру-поздорову. А не то, смотри, позову людей да расскажу обо всех твоих похождениях, развратник проклятый. Уж я-то тебя как облупленного знаю. Я всех твоих братцев, младших и старших, по пальцам могу пересчитать. Мне все о тебе известно, и за что ты место свое получил, тоже могу кое-что рассказать…

— Заткни свою глотку, старая мерзавка! — закричал взбешенный Замонбек, и в трясущейся руке его блеснул пистолет.

Упираясь одной рукой в нишу за спиной, а другой о колено, чтобы подняться, Мухаррама громко сказала:

— Один твой мерзкий голос услышишь и то стошнит. Замонбек нажал курок. Раздался оглушительный выстрел, зазвенели окна. Мухаррама лежала на боку. Одну руку она прижимала к груди, из которой лилась кровь, другая рука все так же опиралась о нишу. Она пыталась приподняться, но не могла.

— Ты… ты еще захлебнешься в своей крови… как я…

Эти хриплые слова, тихо слетевшие с губ раненой, потрясли Замон-бека. Он бросил пистолет и, схватившись за голову, кинулся к двери.

Староста водоносов Абдулкаюм сидел на суфе на берегу хауза Мирдустим. Он уставился на воду невидящими глазами и, как безумный, разговаривал сам с собой.

Одна у него в доме была радость, одна отрада — дочь.

Как же будет он жить без нее? Кто теперь откроет ему ворота, кто накроет дастархан, когда он, усталый, вернется с работы, кто разломит лепешку, заварит чай, кто скажет ему ласковое слово, утешит в трудную минуту, пожалеет в горе? Пуст и одинок его дом, только эхо раздается в комнатах…

Вчера ночью вломились к нему стражники миршаба и, не слушая его криков и стонов, схватили дочь, скрутили ей руки, бросили в арбу. Ее повезли в Арк, принесли в жертву мимолетной утехе его высочества… А потом выбросят, как выжатый гранат, отдадут кому-нибудь в услужение, или всю жизнь будет блекнуть в застенках гарема.

Куда он пойдет? Кто поможет ему? Кто закроет ему глаза после смерти? Ему уже за шестьдесят. Силы покинули его, поясница согнулась под тяжестью трудной работы.

Так сидел Абдулкаюм на берегу хауза Мирдустим и задавал себе вопросы, на которые никто не мог ему дать ответа. А вокруг деревья купались в солнечных лучах, солнце играло в воде, переливаясь мелкой россыпью алмазов, и над хаузом, то приникая к воде, то взмывая ввысь, носились ласточки.