Николай Раевский - Джафар и Джан

Камыши стояли черной стеной. Вода мягко светилась. Джафар и Джан плыли в страну будущего.

Вернулись к своему костру, взявшись за руки, как дети, которым хочется поскорее добежать домой. Вытереться было нечем. Джан боялась измять рубашку. Джафар подбросил сухого хвороста. Сучья затрещали, окутались белым дымом, и вдруг сразу вырвалось из него высокое, веселое пламя. Девушка сидела на козьей шкуре у костра, обняв колени, как она любила сиживать у себя в комнате.

– Отчего ты смеешься, милая?

– Так…

Черные глаза искрятся. Мысли прыгают веселыми чертиками. Хорошо так… Ни дворца, ни няни, ни евнуха Ибрагима… Няня хорошая, но без нее еще лучше. Одни, вдвоем… Она кладет голову на плечо Джафара, спокойно и нежно целует кожу, пахнущую водяной свежестью.

– Милый…

– Родная…

Он задумчиво смотрит на подругу. Целует черные душистые волосы.

– Дорогая моя, скажи мне правду…

– Какую правду, Джафар?

– Кто ты, Эсма? Я неграмотный, но я же понимаю… Нет таких служанок на свете.

– Не служанка, милый, племянница служанки.

– Скажи правду, Эсма, скажи…

Она смеется, чертит прутиком на песке непонятные знаки.

– Правда, Джафар. Я племянница служанки бога. Не пугайся, не пугайся – мы все его слуги.

– Ты все шутишь… Хочу знать, кого я люблю. Должен знать.

Становится серьезней. Хмурит тонкие брови.

– Не спрашивай, не думай, не старайся узнать. Обещай мне – иначе никогда больше не приду. Обещаешь?

– Обещаю, но…

– Нет, Джафар. Никаких но… Если любишь, молчи, не спрашивай. Иначе конец.

– Ну, ладно… А есть ты хочешь?

Опять смеется.

– Хочу, дорогой мой, очень хочу.

– Смотри, что я для тебя припас. Сейчас испечем.

– Вот забавно… В жизни таких не видела.

– Самые вкусные, Эсма. Свеженькие – вечером набрал.

– Да чьи же это?

– Ибисиные.

– Ибисиные… а их разве едят?

– Эх ты, маленькая моя… И ничего-то она не знает.

– Так-таки совсем ничего? – хохочет звонко.

Ласкается. Никогда еще не было так весело принцессе Джан, дочери эмира анахского, правой руки повелителя правоверных. И дворцовые повара еще никогда не готовили такого вкусного кушанья, как печеные яйца ибиса с черствым хлебом, особенно если их есть ночью, сидя без рубашки у костра с юношей, которого любишь.

На следующее утро произошло два весьма неприятных разговора – один на небесах, другой на земле.

Архангел Митраил явился к Аллаху с повинной. Гнев всемогущего был праведен и грозен. За непростительное ротозейство и неумение отличить объективное время от субъективной длительности Аллах наложил на провинившегося тяжелое наказание. Ему, было запрещено лицезреть райских гурий в течение одиннадцати земных столетий – до тех пор, пока пра-праправнучка Джан в тридцать седьмом поколении не станет хакимом в стране русов и не увидит сквозь тело, как бьется человеческое сердце.

Но грехопадение Джан имело на небесах и другие важные последствия. Аллаху чрезвычайно надоела ангельская путаница со временем. Он повелел немедленно соорудить эфирные часы и повесить их на хвост Большой Медведицы. Смертным не дано их видеть, но бесплотным духам, исповедующим ислам, они видны из любой точки неба. Магометанские ангелы с тех пор всюду поспевают вовремя. Ангелы же христиан и евреев по-прежнему прилетают то раньше, то позже, так как считают время но старинке – на мановения ока.

Земной неприятный разговор произошел в комнате Джан. Няня долго не могла ее добудиться, а когда наконец разбудила, принялась бранить. Зачем это Джан понадобилось ночью лазить в сад через окошко? Если по нужде, так почему не надела туфель – знает ведь, что с вечера дорожки поливают. Наследила всюду и простыни грязными ногами испачкала. Ну, и принцесса называется – не могла по-хорошему сходить, куда следует. Двери-то для чего…

– Няня у меня живот схватило, так схватило, что, знаешь, скорее, скорее…

Олыга внимательно всмотрелась в лицо Джан. Вокруг глаз синие круги, губы запеклись, говорит точно не своим голосом. На самом деле больна.

Пришлось Джан три дня лежать в постели, пить прегорькую настойку из трав и почти ничего не есть.

Улучила все-таки время и поскорее сунула ключ обратно в мышиную нору.

Хорошо, что успела положить – в первый же вечер няня Олыга назначила сторожу при жирафах свидание в кустах за стеной гаремного сада. Подобрела после этой встречи. Ласково ухаживала за мнимой больной.

Джан, хотя и скучала и злилась, но была довольна, что все так удачно обошлось.