Николай Раевский - Джафар и Джан

Няня хрипела, плевалась. Слона вырывались словно бешеные звери.

– Постой, постой, больше он мне не посвистит. Сдохнет, сволочь…

Джан, терпеливо ждавшая конца няниного гнева, побледнела и схватила Олыгу за руку.

– Что… что ты сказала?

– А то… Не пропадать мне из-за тебя, негодницы. Изведу его – и все. Люди найдутся… Джан, что ты делаешь!.. Джан!..

Метнувшись в глубь комнаты, девушка схватила с полки коричневый пузырек.

– Не подходи, выпью…

Олыга остановилась. Упала на колени.

– Джан, Джан…

В ужасе протянула руки к своей питомице. Ее не было. Перед няней стояла женщина лет на десять старше Джан. Лицо умирающей. Губы сжаты. Огромные глаза остановились. Не она, не она… Мать ее, когда лежала на смертном одре… Зейнеб, солнце Востока. И голос ее, глухой, тоскливый.

– Слушай, няня, и запомни. Джафар в могиле – и я в могиле… Поняла?

Олыга хрипло рыдала. Полные плечи вздрагивали. Из-под косынки выбились седеющие волосы.

Заплакала и Джан. Порыв прошел. Минуту тому назад, скажи няня лишнее слово, она в самом деле выпила бы до дна пузырек опия, данный хакимом. Но няня молчала, всхлипывала, уткнувшись лицом в ковер.

Джан подняла ее, посадила на диван, целовала руки рабыни.

– Няня, нянечка… Не надо… Не бойся – все будет хорошо. Я обдумала. Помоги мне, няня, ты одна можешь…

По исхудавшим щекам девушки бежали частые слезы. Теперь ей было не шестнадцать, а на десять лет меньше. Плакала, как в детстве, когда не могла найти любимой куклы.

И няня Олыга, обняв Джан, обещала помочь.,, В эту ночь славянка опять увидела себя дома, на берегу широкой реки. Мало кто может ее переплыть, но Межамир переплывал, чтобы повидаться с Ольгой. Сняв свою рубаху, она обтирала его мокрое, милое, сильное тело, и оба начинали гореть веселым летним огнем. Соловьев не слышно, звезд не видно. Ничего и никого больше нет – только Межамир и она.

Проснувшись, долго смотрела в темноту, всхлипывала. Да, да… пятнадцать лет ей было. Потом поженились.

Когда увезли ее в далекие страны, жила с другими. И сейчас есть сторож при жирафах, но все не то, не то… Давно, давно не плакала по Межамире, теперь снова плачет.

А Джан, голубка, нечем будет и молодость вспомнить – все гарем да гарем. Вот только в пустыне погуляла… А выйдет замуж, запрут еще крепче – и без покрывала никуда. Тюрьма да и только. И няня Олыга опять плачет. Такая уж женская доля, чтобы дрожать и плакать.

На следующее утро хаким, к своему удивлению, заметил, что Джан почему-то неузнаваемо повеселела.

Принцесса смеялась. Спросила, скоро ли он снова разрешит ездить верхом. «Что за странная девушка,– думал врач,– и что за странная у нее болезнь…»

Когда стемнело, няня тайком принесла евнуху Ибрагиму большой кувшин крепкого пальмового вина. На этот раз он не выдержал искушения. Жадно пил и, как истый пьяница, быстро охмелел. Шарил дрожащими бесстыдными руками по ее телу. Олыга терпеливо ждала, когда негр свалится и захрапит. Потом задвинула на всякий случай засов и принялась рыться в медном ларце, который стоял в углу. Не раз видела, как Ибрагим прятал туда ключ от калитки, проделанной в задней стене гаремного сада. Открыть ее – и можно незаметно пройти до самого берега Евфрата.

Отыскав знакомый ключ, няня вынула из кармана халата небольшой кусок воска. Сделала два отпечатка – если один не удастся, пойдет в дело другой.

Джан долго обдумывала свой план. Старалась все предусмотреть. За изготовление ключа никто еще не сулил в Анахе трех серебряных диргемов. Старый слесарь, к которому обратилась Олыга, сразу понял, что дело тут опасное. Обтачивал замысловатую бородку поздней ночью, завесив окно толстым абайе. Трусил. Все время прислушивался, не идут ли его схватить. Три диргема все же есть три диргема, и слесарь сделал отличный ключ.

Пора, однако, всем слушающим сей правдивый рассказ узнать, кто же был пастух Джафар и как он научился играть столь искусно на флейте-нае.

Аллах велик. Он знает, откуда солнце высосало дождевые капли, смочившие лысину поэта. Ему ведомо, где родятся драгоценные камни Индии и где выводят птенцов лебеди, которые зимой прячутся в камышах Евфрата. Ни одна женщина не зачнет в тайне от пего, и огонь вожделения не загорится без ведома Аллаха ни в подростке, подобном сухому труту, ни в старике, которого зажечь не легче, чем дубовую колоду, принесенную весенним наводнением.

Аллах знал, конечно, и кто родители мальчика, получившего имя Джафара. Знать знал, но не соблаговолил открыть этого никому из смертных. Может быть, открыл одному – двум ангелам, но, когда бесплотным духам приказано молчать, они молчат так же крепко, как богохульный поэт, которому палач вырезал на багдадском рынке нечестивый язык и бросил его на съедение бродячим собакам.