Томас Стриблинг - Мегафон

— Это скоро кончится, — сказал Мирберг. — Что меня очень беспокоит — так это то, что Канарелли и его шайка подбираются к высшим деловым сферам. Шантажировать людей среднего класса довольно безопасно: они неорганизованны, почти не пользуются политическим влиянием и не имеют в своем распоряжении газет. Но деловые сферы всем этим располагают. С другой стороны, и для деловых сфер рискованно экспроприировать у рэкетиров их добычу. Обе эти руководящие силы Америки должны научиться уважать власть друг друга.

— Вы говорите так, словно одобряете рэкетиров, — сказала мисс Сейлор, бросая на адвоката удивленный взгляд.

— Я не одобряю и не осуждаю. Я просто констатирую факт, что у нас в Америке появилась новая общественная группа, заявляющая притязания на власть. В настоящее время она рассматривается, как уголовный элемент, но не забывайте, что почти все крупные американские плутократы и большие американские компании начинали свое существование с преступлений. Разумеется, когда они добились власти, они так подогнали законы, что перестали быть преступниками. Вот, например, Меррит Литтенхэм. Он на вполне законном основании выдал самому себе премию в миллион долларов из фонда Уэстоверского треста. Но ему не следовало забирать деньги вкладчика, умеющего постоять за себя. Вот, собственно, основной вопрос, ради которого созывается совещание.

Мирберг, пожалуй, углубился бы еще дальше в историю крупных американских состояний, но тут такси въехало в цветущий сад. Крауземан за счет города разбил перед своим домом сад, который цвел круглый год.

Все трое вошли в дом Крауземана, где их встретила служанка Калифорния. Адвокат справился, ждут ли их. Негритянка кивнула головой и сказала, что мистер Канарелли и какой-то другой мужчина уже тут. Она провела их в довольно темный холл, где стоял рыцарь в кованых латах, с мечом в правой перчатке. Калифорния постучала в дверь, выходившую в холл, и крикнула, что пришел мистер Мирберг. Густой голос Крауземана отозвался «Пусть войдет».

Они вошли все вместе. Трое мужчин сидели вокруг стола. На секунду воцарилось молчание, потом Канарелли заговорил снова:

— Мистер Корли, я звонил утром в Уэстоверский банк по поводу золота.

Мистер Корли сделал недоумевающий жест:

— Но, мистер Канарелли, какое отношение имеет компания военного снаряжения к Уэстоверскому тресту? Это две совершенно разные организации.

Маленький черноволосый рэкетир перегнулся через стол:

— Вы не имеете отношения к банку?

— Нет, меня интересует вопрос о домах, предоставленных компанией своим рабочим.

— Тогда мне нечего терять с вами время, — отрезал рэкетир, — мне надо видеть человека, который ведает обоими рэкетами.

Корли прочистил горло.

— Нет такого человека. Нет связи между Уэстоверским банком и нашим заводом.

— Это верно, Джо, — подтвердил Крауземан своим густым басом.

Канарелли провел рукой по волосам.

— В таком случае, о чем вы хотите говорить со мной? Если ваша шайка не может вытребовать от банка то, что мне нужно, я ничего не могу сделать для вас, мистер Корли. Не я пришел к вам, а вы пришли ко мне. Но вы ничего не можете предложить мне. Неужели вы рассчитывали уговорить меня не взимать взносов для моего Союза защиты владельцев заводских домов?

Мистер Корли развел руками.

— Даже если бы наш завод мог повлиять на банк, чего он в действительности не может, то и тогда банк не властен был бы выдать ваш вклад в золоте. Сейчас это незаконно.

Канарелли повернулся к Крауземану:

— Меня должны были предупредить во-время, чтобы и я мог вывезти свое золото, когда Литтенхэм вывозил свое. Я такой же патриот, как Литтенхэм, вы это знаете, мистер Крауземан. Я внес шестьдесят тысяч долларов в выборный фонд республиканской партии и семьдесят тысяч — в выборный фонд демократической партии. Я такой же патриот, как Литтенхэм. Если бы меня предупредили во-время, не было бы этой истории.

— Послушайте, — сказал Корли, — что прошло, то прошло. Не стоит гоняться за вчерашним днем. Сколько вы хотите получить сегодня, чтобы оставить в покое наших служащих и рабочих?

— Я хочу, чтобы Уэстоверский трест перевел на мое имя в Монреальский банк пятьсот тысяч долларов из того золота, которое он вывез в Канаду.

— Да поймите же вы, наконец, — с отчаянием крикнул мистер Корли, — ведь золото, переведенное в Монреаль, больше не принадлежит Уэстоверскому тресту! Оно составляет собственность особой компании, образованной внутри банка, но не имеющей с ним абсолютно никаких юридических взаимоотношений. Эта компания не отвечает ни за долги банка, ни за нарушение его договоров или иных обязательств. И банк даже при желании не мог бы выплатить ваш вклад золотом, которое находится в руках иностранной компании.