Томас Стриблинг - Мегафон

Говорили они мало, пониженным голосом, придавая ему скорбный оттенок, как и подобало людям, только что отдавшим долг умершим.

Депутат Бинг грустно покачал головой и обратился к шедшему рядом с ним Каридиусу:

— Покойный был прекрасный человек, мистер Каридиус, талантливый юрист, неподкупный законодатель, пламенный патриот и преданный друг.

Депутат Бинг все еще мыслил такими же закругленными периодами, какими он только что выражал свои чувства в речи, посвященной памяти Эндрью Бланка:

— Я не имел счастья знать его лично, — проговорил Каридиус.

— Это было большое счастье, — заверил Бинг, и оба прониклись уверенностью, что если знать живых членов Конгресса, выходивших сейчас вместе с ними из подъезда, вовсе не было счастьем, то общение с почившим достопочтенным Эндрью Бланком было в самом деле редким духовным наслаждением.

Выдержав для приличия паузу, Каридиус сказал Бингу:

— Я ищу квартиру.

Мистер Бинг покачал головой.

— По этой части во всем мире нет города хуже… А где вы сейчас живете?

— Я сегодня прилетел из дому. Сейчас полечу обратно.

— Прилетели? Вот как! И сколько это заняло времени?

— Час с четвертью, примерно.

— Не так уж много.

— Совсем немного, тем более, что лететь очень удобно и интересно.

— Вы не думаете, что вам лучше приезжать сюда каждый день?

— Из Мегаполиса в Вашингтон?

— Да, ведь многие из членов Конгресса живут в соседних городах.

— Это, вероятно, неудобно.

— Зато неудобство компенсируется возмещением расходов. Неудобство, мистер Каридиус, понятие относительное, и нередко явления, которые при первом соприкосновении представляются неудобными, оказываются…

— Сколько полагается за проезд от Мегаполиса до Вашингтона? — перебил Каридиус, поддаваясь непреодолимому для северянина соблазну приостановить нескончаемый поток красноречия южанина.

— По восемнадцать центов за каждую милю… погодите-ка. До Мегаполиса сто пятьдесят миль… Это составит… восемнадцать плюс девять… двадцать семь долларов в один конец… или пятьдесят четыре доллара в день.

— Больше, чем мое жалование! — воскликнул Каридиус.

— Жалование оплачивает время и энергию, затраченные вами в помещении Конгресса. Плата с мили — добавочное вознаграждение, компенсирующее ваше передвижение из дома и обратно. Относительная ценность того и другого находит правильное отражение в этих двух шкалах вознаграждения.

— Но ведь перелет туда и обратно обходится всего в двадцать долларов пятьдесят центов?

— Тем лучше для вас.

— Разве при определении платы с мили не сообразуются с фактическими проездными расходами?

— Дорогой сэр, — сказал мистер Бинг, собирая в складки толстую кожу на лбу. — Члены Конгресса установили плату в размере восемнадцати центов с мили еще во времена почтовых дилижансов и упряжек восьмеркой. В наши дни члены Конгресса не могут считать себя обязанными вносить поправки к закону о плате с мили, хотя бы успехи науки и новые изобретения снизили стоимость переезда. Ведь промышленники не считают себя обязанными снижать цены на товары, когда они открывают более дешевые способы производства? Для публики в том и другом случае цены не меняются, а прибыль все равно достается тому, кому полагается.

— Не нравится мне это, — сказал Каридиус. — Ведь я прошел в Конгресс под лозунгом сокращения расходов.

— Большинство из нас проходит под этим лозунгом.

— Вот мы и должны следить за правильным расходованием средств.

— Где же и следить за этим, как не в Конгрессе?

Несколькими часами позже, на вашингтонском аэродроме, Каридиус вместе с другими пассажирами занимал место в готовой к отлету машине. В последнюю минуту, уже после звонка, в самолет торопливо взобрался невысокий желтолицый человек и, пройдя всю кабину, сел рядом с Каридиусом.

В первую минуту новоиспеченный член Конгресса испытал чувство сильнейшей досады. Почему, в самом деле, этот запоздавший пассажир не мог выбрать себе другого места, а уселся именно рядом с ним? Этот желтолицый, пожалуй, еще пустится в разговоры!

Немного погодя, когда моторы заработали быстрее и воздушное такси двинулось по стартовой дорожке, Каридиус забыл о своем соседе. Он весь отдался захватывающему моменту, когда самолет отрывается от земли и аэродром, летное поле, окаймляющие его деревья и дома — все вместе с нормальными размерами как бы утрачивает реальность и превращается в мелкие детали огромной, слегка затуманенной рельефной карты.