Том Холт - Козлопеснь

Я не нашелся с ответом (хотя позже придумал их целую кучу), так что просто швырнул в него орехом. Он двинулся прочь, хохоча над собственной шуткой и махая какой-то важной персоне в первом ряду. Я нахмурился, мне пришло в голову, что Долон подошел бы лучше Одиссея, но моя душа, что во мне, приказала забыть об этом, и я подвинулся, чтобы дать место толстяку в кожаной шляпе.

Скоро я узнал о нем очень многое — он сам мне рассказал. Он чужак здесь, сообщил он, приехал по делам, но привез жену, она сидит вон там, с другими женщинами, но у нее есть подушка, так что все нормально, ее зовут Деянейра, кстати, а его — Периклид, сын Беллерофонта, он из города Катана, что на Сицилии, союзника Афин, разумеется, чем он очень гордится, он торгует сушеной рыбой, потому-то и приехал в Афины, дома ему все время твердили, что Афины — самый крупный рынок сбыта для сушеной рыбы за вычетом Персии, особенно сейчас, когда война и все такое, хотя афиняне, кажется, больше всего рыбы покупают с Понта, что очень странно, даже трудно поверить, поскольку у него не укладывается в голове, с чего бы афинянам платить по два обола за кварту посредственного продукта, вместо того чтобы покупать у честных греков, особенно если учесть крепкие узы верности и любви, связывающие Катану и Афины, очень важные для такого человека, как он, который просто без ума от театра, потому-то на самом деле и приехал в Афины в это время года, тогда как лучший сезон для сушеной рыбы на самом деле приходит позже, где-то под Ленайи, но чужестранцам, конечно, не разрешают посещать Ленайи, что он вполне понимает, разумеется, поскольку это очень особенное и значительное религиозное событие тут, в Афинах, но все равно жаль, особенно таким страстным театралам, как сицилийцы, несмотря даже на то, что своего театра на Сицилии нет, ибо большинство городов на Сицилии основаны дорийцами, а не ионийцами, а дорийцы почитают Диониса по-другому, что, однако, не оказывает видимого влияния на урожаи винограда, потому что если уж старик Дионис заберет себе в голову, что год плохой — то он и будет плохой, так он полагает, а я как думаю?

— Меня зовут Эвполид, — ответил я. — Добро пожаловать в Афины.

Затем глашатай объявил первую трагедию и Периклид, как только понял, что я уже наслышан об истории Эдипа, несколько поутих. Не помню об этой трагедии вообще ничего, кроме Эдипа, равно как не помню, что показывали после нее; помню только, как хотел, чтобы они тянулись как можно дольше, при условии, что это удасться сделать быстро. А потом глашатай возгласил: — Эвполид, введи свой хор! — и я быстро закрыл глаза руками и так же быстро отнял их, боясь что-нибудь пропустить, а Периклид наклонился и спросил: — Это ты?

— Да, — сказал я.

— Ну, — сказал он. — Разве это не удивительно? — и в полном восторге хлопнул ладонями по коленям.

И актеры произнесли свои реплики, хор станцевал, Аристобул впервые провел сцену Клеона как надо, во время исполнения гимна Посейдону ни один актер не забыл, как надо грести, и когда все кончилось и хор снова пустился в пляс, Периклид снова наклонился ко мне и сказал:

— А мне все равно понравилось.

Для разнообразия, на выходе из театра у меня не возникло никаких затруднений, поскольку люди вроде как таяли у меня на пути, словно были призраками. Но я слышал, как они переговариваются между собой: да не переживайте, завтра зато нас ждет Аристофан. Уж он-то знает, как сочинять комедии. И колбасники, вместо того, чтобы окружить меня шумной толпой, расступились и дали мне пройти, как стражники перед прокаженным.

Филонид попытался подбодрить меня, но я видел, что он в ярости из-за того, что поддерживал неудачника и выставил себя дураком; хор тем временем стаскивал костюмы и бросал их в сундуки, как будто боясь что-то с них подцепить. Поэтому я извинился и вернулся в театр, который сейчас был совершенно пуст, если не считать рабов, выметавших мусор в преддверии следующего дня. Я уселся под большой статуей Диониса и залился слезами.

И пока я сидел там, сверху раздался голос, и я знал, что это говорит статуя.

— Очень плохо, Эвполид, — сказала она. — Но будет еще хуже. Нет, не оглядывайся; ты увидишь меня очень скоро, в огражденном саду, как я тебе и обещал. Это была скверная пьеса, сын Эвхора. В следующий раз, если тебе еще когда-нибудь удастся заполучить хор, покажи что-нибудь получше.

Я продолжал слушать, но голос замолчал; я поднялся на ноги и отправился домой. На улицах было тихо и пусто, как в тот день во время чумы, когда я выбрался из конюшни, и только собака следовала за мной, пока я не швырнул в нее камнем.