Том Холт - Козлопеснь

— Это ведь актеры Аристофана? — запротестовал я. — Мы могли бы запереть их тут, и тогда...

Филонид велел мне помолчать и собственными руками повышвыривал пленников вон.

— Со мной они поступили бы так же, надеюсь, — сказал он, усаживаясь на сундук с костюмами.

— Но, Филонид, послушай...

— Это ты послушай, — яростно перебил Филонид, схватив меня за руку. — Мне еще придется работать с этими людьми, ясно? А если уж начистоту, то и с Аристофаном тоже. Так что дело закрыто, понятно?

Я кивнул и он отпустил меня. Я отошел в угол, чувствуя себя крайне обиженным. Филонид поднялся и окинул взглядом устроенный нами разгром.

— Поскольку ты упустил сына Филиппа, — сказал он, — я объявляю тебя ответственным за причиненный мне ущерб. — Он повернулся к свидетелю, имевшему весьма ошарашенный вид. — Ты слышал? Это Эвполид, сын Эвхора, из дема Паллена. И если я разберусь, кто из вас, шуты гороховые, разнес мое лучшее кресло, я ему голову оторву.

♦

Нам предстояло столько всего сделать, что некогда было даже перевести дух и порадоваться — надо было собрать костюмы, подогнать маски и — как не печально признавать — доучить тексты. К тому времени, когда прибыл гонец, перенаправленный к Филониду от моего дома, чтобы сообщить, что сегодня мой день, хор уже собрался и успел предпринять последнюю отчаянную попытку овладеть основными фигурами танца. Филонид, казалось, позабыл все, что произошло утром, как если бы подобное случалось с ним ежедневно, и лихорадочно метался в поисках клочков шерсти и кожи, которыми крепили маски — можно было подумать, что от них зависит сейчас успех всего нашего предприятия. Никакого применения мне он не нашел и в итоге приказал убираться и не путаться у него под ногами; он занятой человек, заявил он, и хотя он высоко ценит мою дружбу и общества, здесь и сейчас не место и не время для любителей. Я удалился, весь разобиженный, как Ахилл, и пошел домой, чтобы сбросить нагрудник и шлем и переменить одежду.

Улицы были полны народа, одни несли подмышкой подушки, другие — детей на плечах, и все направлялись к театру. Пару раз я слышал свое имя, и чувствовал себя то царем Афин в день коронации, то политиком, которого будут судить за государственную измену — в зависимости от тона, которым оно произносилось.

Федра вышла к дверям, когда я повернул на нашу улицу.

— Ну? — спросила она, когда я пропихнулся мимо нее в дом. — Что случилось? Вы их поймали?

— Более или менее, — ответил я, заталкивая доспехи под скамью. — Я, дурак, упустил Аристофана, но Филонид схватил остальных и поучил их уму-разуму. Не думаю, что у нас будут еще проблемы.

— Хорошо, — сказала Федра и обняла меня за шею.

— Не сейчас, — сказал я. — Есть в этом дому что-нибудь поесть?

Она опустила руки.

— Я приготовлю овсянку, если хочешь, — сказала она. — Ты будешь какие-нибудь?...

— Нет времени, — ответил я. — Перехвачу колбаску или еще что-нибудь в театре. Что мне нужно, так это чистая одежда. Эта все в кирпичной крошке. — Я налил немного воды в чашу и умыл лицо, которое, казалось, покрывал толстый слой нильского ила, и вытер руки об один из двадцатидрахмовых персидских гобеленов. Как раз в этот момент вернулась Федра с чистой одеждой; но вместо того, чтобы швырнуть ее в меня, она притворилась, что ничего не заметила и сказала:

— Вот, возьми.

Я стянул старую тунику и взял новую.

— Я никогда ее не видел, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она. — И постарайся не испачкать ее, поскольку на нее ушло несколько недель. Ты знаешь, до чего я ненавижу ткать.

Я уставился на тунику, как будто она принадлежала Нессу.

— Ты ее сама соткала? — спросил я тупо. — Для меня?

— Нет, для банщика, но ему не понравился цвет. Нечего так изумляться, неблагодарная ты свинья.

— Бьюсь об заклад, не подойдет по размеру, — сказал я, просовывая голову в воротник. Туника подошла идеально. Она слегка пахла розами. — А хотя нет, — продолжал я. — Туговато подмышками.

— Хорошо, — сказала она. — Стало быть, плащ тебе не понадобится.

— Не в моем стиле обижать людей попусту, — сказал я. Я всегда могу скинуть ее, выйдя наружу.

Она подошла поближе, чтобы застегнуть брошь у меня на шее, и я безо всякой мысли ее поцеловал. Я уже начал терять счет таким вот поцелуям.

— И как? — спросила она.

— Пойдет, — сказал я.

Она застегнула брошь, но не отступила.

— И когда же на меня будут орать? — мягко спросила она.

— За что? — спросил я.

— О, за то что рассказала Аристофану об этих дурацких костюмах, — она закрыла глаза и слегка запрокинула голову.