Том Холт - Козлопеснь

— Куда ты едешь? — спросил мальчик.

— В Акры, — сказал я.

— Самая короткая дорога — это вот так, — сказал он, —у того утеса повернешь налево. Не успеешь оглянуться и ты там.

— Знаю, — ответил я. — Давай двигай, ты, — прикрикнул я на афинянина, — а то получишь сейчас сапогом по жопе.

— Зачем тебе в Акры? — крикнул мальчишка вслед.

— Не твое дело! — крикнул я в ответ и поехал по дороге в сторону гор.

Когда пастушата скрылись из виду, я спрыгнул с лошади и стал развязывать ремень. Это был первый раз, когда мне удалось разглядеть лицо афинянина. Я узнал его.

— Какой же ты засранец, Эвполид, ты знаешь об этом? — яростно сказал он. — Почему ты просто не отдал им эту сраную лошадь?

Я должен был догадаться, когда они стащили его шлем, при виде этой лысой башки. Я должен был догадаться еще тогда, когда бог приказал мне позаботиться «о его любимом поэте», а не «о себе». Я должен был понять, что этот поэт вовсе не я.

Это Аристофан, сын Филиппа.

— Признайся уже, — сказал Аристофан. — Ты заблудился.

— Если бы я заблудился, — ответил я, — хотя это не так — то из-за твоего предложения повернуть направо на вершине того холма, а не налево, как советовал мальчишка.

— Если бы ты повернул налево, — ответил сын Филиппа терпеливо, как будто говорил с идиотом, — мы бы уже были в Акрах. В Акры нам не нужно. Если мы окажемся в Акрах, нас убьют. Нам надо в другую сторону. Именно поэтому и следовало повернуть направо — чтобы не забрести в эти проклятые Акры.

— Может быть, — согласился я, — может быть, оно и так, хотя я без труда указал бы на изъяны в твоей аргументации, если бы не жажда. Но предположим, что ты прав. Из этого вовсе не следует, что мы заблудились.

— По-моему, сейчас моя очередь ехать на коне.

— Нет никакой очереди. Я тебя купил, забыл уже? И это был чистый грабеж с их стороны.

Стояло утро второго дня после сада за стеной, и я уже был сыт Аристофаном до тошноты. В одном я был совершенно уверен: на мою лошадь он не сядет. Да я скорее заколю проклятое животное.

Аристофан был в войске Никия, и он заблудился в темноте вскоре после того, как армия разделилась.

В конце концов ему удалось выбраться на Элоринскую дорогу, но он немного ошибся с направлением. В итоге он довольно много прошагал по ней в сторону Сиракуз, когда повстречал кровожадных детей. Когда я спросил его, испытывает ли он ко мне благодарность за спасение жизни, он выразил крайнее изумление и спросил, что я имею в виду. Уж не думаю ли я, что он испугался стайки мальчишек? Я напомнил, что он от них убегал. Может быть, это была игра? Он посмотрел на меня злобным взглядом и сказал, что ему было очевидны их воинственные намерения, и он, будучи не полностью лишен чувства достоинства, не мог и помыслить о том, чтобы драться с двенадцатилетними детьми, даже с самыми испорченными; совершенно ясно, что ему оставалось только отступать. Тут появился я и принялся навязываться. После этого он уже ничего не мог поделать из опасения ненароком сорвать с меня фальшивую коринфскую личину. Короче говоря, если кто кого и спас, так это он — меня. На некоторое время я лишился дара речи, но все-таки у меня нашлось, чем ответить. Я сказал, что верхом он не поедет. Пускай бог приказал позаботиться об этом подонке, но будь я проклят, если собираюсь натереть мозоли в процессе.

Аристофан, надо отдать ему должное, воспринял это известие с достоинством; если не считать попыток стянуть меня с седла, предпринимаемых им время от времени, он принял ситуацию, как подобает мужчине. К счастью, этим утром я проснулся первым, и когда он продрал глаза, уже сидел верхом. На что он действительно закусился, так это на мое чрезвычайно разумное предложение продолжать изображать хозяина и раба. Даже ради спасения собственной жизни он был неспособен достоверно изобразить дорийский акцент — я провел прослушивание и признал его безнадежным — и потому мы отчаянно нуждались в объяснении, почему коринфянин ведет афинянина в направлении Катаны. Объяснить это можно было единственным образом: он был мой раб и я вел его на продажу в Леонтины, подальше от затоваренных рынков, чтобы получить за него более-менее сносную цену. И если мы собираемся изображать хозяина и раба, то хозяину следует ехать верхом, а рабу — шагать следом. Аристофану так и не удалось придумать (разумное) возражение, но он постоянно ныл и жаловался на ремень, затянутый у него на шее. Это унизительно, говорил он, и к тому петля давит на горло. Кроме того, вопрошал он, что если я увлекусь ролью и на самом деле продам его в рабство в Леонтинах? Надо отдать ему должное — сознаюсь, эта мысль приходила мне в голову. Реальность доказала мою правоту, когда мы были остановлены кавалерийским разъездом сиракузцев, хотя сын Филиппа продолжал отрицать очевидное даже и тогда.