Том Холт - Козлопеснь

Но я уверен, что мы бы все-таки благополучно отступили, если бы не затмение. Просто не повезло. Поскольку множество идиотов вбило себе в головы, что мы должны остаться и дать морской бой, затмение было воспринято как знак порицания, посланный нам Богиней. И чем дальше, тем громче звучал ропот недовольства, а Никий, вообще крайне суеверный, занервничал.

Кстати, у меня есть собственная теория затмений, и она такова. Разумеется, затмения суть знаки богов; я не хочу иметь ничего общего с богохульными гипотезами всяких дураков типа Сократа, утверждающими, что затмения — явления природные, лишенные какого-либо смысла. Но я стою на том, что солнце на небе всего одно, и когда происходит затмение, темно становится во всем мире. Следовательно, если какое-то лицо, группа лиц или народ воспринимает затмение на свой счет, то это безусловно проявление самонадеянности и высокомерия самого вызывающего толка. Нам не дано знать, является ли данное конкретное затмение знаком Геры для эфиопов или это Посейдон предупреждает одомантов о землетрясении. Вдобавок разумно предположить, что боги, пожелав что-нибудь нам сообщить, воспользуются несколькими способами одновременно: затмение, полет птиц, возможно, чудо или уродство священной жертвы — так чтобы получатели послания могли быть уверены, что оно адресовано именно им. В противном случае эта система попросту не сможет функционировать: те, кому нечего опасаться, забросят свое начинание (что бы уж они там не начинали), в то время как настоящие адресаты предупреждения вообще не обратят на него внимания, привыкнув к мысли, что большинство затмений не имеет к ним никакого отношения. Разве что у богов все организовано так, что все народы на земле попадают в сложное положение одновременно и нуждаются в предупреждении совершенно синхронно, но я думаю, что мое объяснение гораздо логичнее.

Впрочем, неважно. Афиняне восприняли это самое затмение как прямой приказ самой Афины не прекращать кампанию — и кампанию не прекратили. Нельзя сказать, что это решение вызвало всеобщий энтузиазм; лагерь погрузился в мрачную тишину, а Никий с Демосфеном созвали экстренное совещание, на котором, помимо текущих проблем, обсуждалась и воля бессмертных богов.

Сиракузцы, со своей стороны, восприняли знамение совершенно однозначно. Оно гласило — самым определенным образом — что если они не сделают решительный ход и не покончат с афинянами, покуда те стоят на коленях, то их ожидают серьезнейшие проблемы в ближайшем же будущем. Нельзя исключить, что именно это толкование было верным. Сиракузские корабли постоянно курсировали в виду лагеря, практикуясь в разнообразных морских маневрах. Мнения о качестве военно-морских сил противника в афинском лагере разделились. Некоторые, включая меня, были уверены, что они демонстрируют высокое мастерство и изрядный опыт, и что мы должны оставить всякие мысли о морском сражении. Те же, кто знал науку кораблевождения (или прикидывался, что знает), были склонны считать, что познания сиракузцев в этой области приблизительно равны таковым у их домашних животных. Как и следовало ожидать от множества собравшихся в одном месте афинян, они сумели выработать хитроумный компромисс между двумя этими крайностями, а именно: сиракузцы и в самом деле являются серьезным противником как на суше, так и на море, и неуклюжие эволюции, которые они нам демонстрировали, призваны создать у нас чувство ложного превосходства и так заманить нас в чреватую катастрофическим поражением морскую битву.

После нескольких дней тренировки они предприняли высадку малыми силами на берег у лагеря и сумели угнать большую часть нашего и так небольшого табуна. Затем, воодушевленные этим достижением, они в полную силу обрушились на нас на суше, и на море. Когда поступил приказ строится к битве, я протолкался в первый ряд, поскольку горел нетерпением проверить теорию о собственном бессмертии, которой сделался буквально одержим после ночного боя. Честно могу признаться: едва стало ясно, что сражения не избежать, всякий страх оставил меня; я погрузился в некое мрачное спокойствие, и пока мы маршировали навстречу врагу, я внезапно понял, почему. Меня невозможно убить. Я уже мертв. Я был мертв уже много дней, с самых Эпипол. Возможно, я был мертв со времен чумы, просто тогда я был слишком юн, чтобы это осознать, и не прекращал двигаться достаточно надолго, чтобы трупное окоченение взяло свое. Я изложил эти мысли Калликрату, тот посмотрел на меня очень странным взглядом и спросил что-то насчет удара по голове, который нанес мне убитый Зевсиком сиракузец, и мне стало ясно, что ему меня не понять.