Том Холт - Козлопеснь

Я потерял опору и повалился вниз, инстинктивно пытаясь свернуться в шар и чувствуя, что сейчас я отплачу сторицей за то что наступил тому парню на лицо. Но вся колонна вдруг остановилась, как вкопанная, и если не считать того, что какой-то дурак наступил мне на щиколотку, я отделался испугом. Замыкающие наконец осознали, что они атакованы сиракузцами и прилагали все силы, чтобы развернуться кругом. Большинству из них это в конце концов удалось после того, как они побросали копья и щиты (от которых в этой давке все равно не было никакого проку); они ухитрились остановить врагов, хватаясь за древки их копий и удерживая их на месте. К счастью, ни у кого не было никакой возможности даже извлечь меч из ножен, не говоря уж о том, чтобы нанести удар; кроме того, продвижению сиракузцев теперь препятствовал вал мертвых и умирающих. Вся эта объединенная колонна — два афинских отряда и один сиракузский — остановилась как вкопанная, без какой-либо возможности распутаться. Как будто этого было мало, позади сиракузцев возник еще один афинский отряд, который принялся с энтузиазмом истреблять сиракузские тылы точно так же, как их передние ряды истребляли наши задние.

Всей этой конструкции не давал двинуться другой отряд сиракузцев, довольно маленький, который еще раньше заблокировал путь отхода. На него наткнулись продвигавшиеся перед нами афиняне, и сейчас они пытались спихнуть его с дороги, но тщетно — мешала груда мертвых и раненых, такая же, какая защищала сейчас наш тыл. Постепенно, однако, эта дамба была прорвана одним весом давящих на нее людей, и сиракузцы частью погибли на месте, а частью побежали вниз по склону холма, сметенные с пути. Так или иначе колонна пришла в движение. Результатом этого стал, разумеется, полный и окончательный хаос — все лезли друг у друга по головам, пытаясь как можно скорее вернуться на ровную землю. Я едва успел подняться на ноги, как снова был сбит с ног кем-то, проталкивающимся вперед. Я ухватился за Зевсика, чтобы не упасть опять; к счастью, он твердо стоял на ногах и смог меня удерживать достаточно долго, чтобы я нащупал землю. Я уронил копье, но в данный момент не существовало более бесполезного предмета вооружения, и я был сердечно рад, что избавился от него. Щит я, однако, сохранил в подозрении, что он мне еще пригодится.

Не знаю, что произошло потом. Часть колонны прямо перед нами внезапно остановилась — думаю, тропа впереди сужалась, создавая бутылочное горлышко — в то время как сзади продолжали напирать. В результате мы с Зевсиком потеряли всякую возможность двигаться, а люди из задних рядом стали пропихиваться мимо нас вниз по холму. Меня охватило крайне неприятно ощущение, что враги не так уж и далеко, но что-то предпринять без риска быть затоптанным было невозможно, и потому я оставался, где был. Вскоре я получил первую возможность увидеть сиракузцев вблизи и в количестве , и это зрелище нимало меня не обрадовало. Сейчас их было нетрудно отличить от афинян — афиняне из нашего отряда рубили их, а они, в свою очередь, рубили нас. Я вытащил меч и попытался развернуть его острым концом в сторону противника, и должен признаться, что сражение было последним, о чем я в тот момент помышлял.

Тут какой-то человек — афинянин, прорывающийся вниз по тропе — споткнулся и налетел на меня, чуть не сбив с ног. Он схватился за меня, чтобы не упасть, и шлем слетел с его головы. Это был Аристофан, сын Филиппа. Не стану притворятся, что ужасно обрадовался, поскольку он чуть не вышиб из меня дух, а сиракузцы уже практически лезли нам на головы, потому что афиняне напирали на них с тылу. Я попытался отпихнуть его от себя, но он вцепился в край моего нагрудника, и некоторые время мы молча боролись; я старался оттолкнуть его щитом, а он этому препятствовал. Он держался за меня обеими руками — и копье, и щит он бросил — и, видимо, принимал меня за некий алтарь, у которого надеялся спасение. Тут мимо нас понесло сиракузцев, и один из них нацелился ударить мечом по лысой и беззащитной голове Аристофана.

По ряду причин — в том числе и учитывая интересы афинской комедиографии — я жалею, что не переключился в этот момент целиком и полностью на собственные проблемы. Ибо если бы сиракузец зарубил Аристофана, Аристофан отпустил бы наконец меня, и я смог бы присоединиться к отступлению, ничем более не сдерживаемый. Но я, как дурак, поднял меч, чтобы парировать удар, и от этого удара все мышцы в моем теле свело судорогой. Аристофан увидел, что происходит и издал оглушительный визг, который привлек особое внимание сиракузца; думаю, он бы тут же забыл о нас, если бы мой собрат-поэт потрудился держать рот закрытым. Тут, однако, он рубанул еще раз, и на сей раз целился в меня — и под корень снес мне плюмаж со шлема. Я ударил в ответ, но не достал до него. Затем Аристофан увеличил список своих прегрешений еще на один пункт — он наконец отцепился от меня и кинулся прочь, спасая свою жизнь. Я потерял равновесие и качнулся вперед, получив мощный скользящий удар краем щита еще одного беглеца, и увидел, как мой сиракузец наносит третий удар, отразить который у меня уже не было никакой возможности. Я почувствовал, как у меня мозг вспенился, когда его меч обрушился на мой шлем. Сиракузец заметил, что я все еще жив и, видимо, пришел к заключению, что я бессмертный, поскольку отказался от дальнейших попыток причинить мне ущерб, а я получил возможность поместить свой щит между его мечом и моей гудящей головой. По обоюдному молчаливому согласию, поединок на этом закончился.