Росс Лэйдлоу - Юстиниан

Юстиниан открыл глаза и стал ждать, словно в агонии, раздираемый надеждой и сомнениями. За стенами церкви разрастался шум — великий город просыпался навстречу новому дню. Скрип телег — значит, открылись ворота в Стене Феодосия...

Подтверждая его догадку, лучи рассветного солнца медленно заливали неф золотом и пурпуром.

Затем они ворвались в узкие окна и окатили золотом коленопреклонённую фигуру. Это и есть знак, сказал себе Юстиниан, и слёзы облегчения и благодарности заструились по его щекам. Он — Юстиниан Август, Возродивший Римский мир — и Избранный Богом.

Но, возможно, боги всего лишь смеялись. Так император Коммодус, находясь на вершине своей славы, предвидел своё падение и гибель.

В Персии шах Хосро подумывал о разрыве договора о вечном мире с Римом, в Италии никому не известный молодой гот по имени Тотила решил сопротивляться римским завоевателям, а в далёкой Эфиопии крошечные существа, скрывающиеся в мехе крыс, сеяли смерть и запустение и уже начали своё путешествие вниз по Нилу, направляясь в Египет...

Властвуй, о Царь! Это благоприятный момент —

Восток остался без защиты, ибо армии Юстиниана

с его прославленным полководцем во главе

находятся далеко на Западе...

В тронном зале Большого дворца в Дастагерде на Евфрате высокий красивый молодой человек пристально смотрел на бронзовый бюст императора Юстиниана, негромко бормоча себе под нос:

— Мы с тобой противники. Ты — и я, Хосро, великий шах Персии... Ты ещё об этом не знаешь. В вековечном споре Рима и Персии должен появиться победитель... Давай сравнивать наши силы и слабости, враг мой!

Молодой шах внимательно разглядывал черты бронзового изваяния, сходство с оригиналом было поразительным — скульптор пользовался монетами и медалями, отчеканенными в Константинополе в ознаменование побед Велизария.

— Я вижу доброту и сильную волю... вижу амбиции и желание править справедливо и хорошо... Но то, что ты считаешь благом для своего народа, сам народ благом не считает. Ты полон решимости восстановить Римскую Империю на Западе и распространить повсюду христианскую веру. Но в борьбе за эти цели ты сильно рискуешь. Во-первых, в борьбе за Запад ты сильно ослабил Восток. Во-вторых, разделил подданных на два враждующих лагеря — монофизитов и православных. Персия же не имеет таких проблем — у нас нет утраченных земель, нам не нужно тратить силы и средства, чтобы вернуть что-то утраченное, и мы не страдаем от разнообразия религий. Зороастрийцы, иудеи и христиане свободны в своей вере — и все в равной степени приносят нашей державе пользу, служа ей своими талантами.

Хосро усмехнулся, невольно представив, как он выглядит со стороны: правитель, беседующий с куском бронзы... Затем он продолжил всматриваться в бронзовое лицо своего противника.

— Я вижу, что ты не всегда уверен в себе... Это означает, что достигать своих целей тебе вечно мешают сомнения. В грядущей схватке, Юстиниан, именно я, Хосро, окажусь победителем. Ты слишком слаб духом, тебя раздирают противоречия. Старость уже ждёт своего часа, и вскоре твои силы и решимость начнут слабеть. Это будет битва между старым быком и молодым львом.

Улыбаясь, Хосро погладил украшенную драгоценными камнями рукоять меча. Затем вынул его из ножен, уселся на трон и поставил клинок между коленями — это был знак его генералам, которые вскоре должны были прибыть на совет, что следует готовиться к войне.

Войдя в зал, военачальники упали на колени перед тремя символическими тронами, стоявшими перед тем, главным, на котором сидел сейчас Хосро. Один из трёх тронов символизировал римский престол, другой — престол центральноазиатского ханаата, третий — престол императора Китая. Три трона стояли здесь на случай, если три этих властителя придут на поклон к Царю Царей.

— Поднимитесь! — скомандовал Хосро. — Как вы видите, меч покинул ножны. Мы снова начинаем войну против нашего старинного врага.

— Мудро ли это будет, великий шах? — спросил более пожилой сурена [100] Звание главного министра двора шахиншаха, а также его полномочного посла. , Исадх-Гушнасп, единственный гражданский человек в группе сановников, чьи мудрость и опыт позволяли ему смело выражать свои взгляды, без оглядки на любое чужое мнение. — Договор о вечном мире сохраняется, его нельзя просто так нарушить.

— Слово персидского благороднорожденного незыблемо! — отвечал Хосро, цитируя любимую максиму персидской элиты, чьими основными принципами были честь, правдивость и почтительность. — И это правда — если говорить о личном. Однако время от времени отношения между государствами требуют более, так скажем, «гибкого подхода». И никакой мир не может быть вечным. Лишь достаточно долгим, чтобы решить насущные проблемы.