Борис Акунин - Трезориум

Но однажды пришла зареванная, взяла страшную клятву молчать и рассказала, что папа действительно «исполняет». Накануне она случайно подслушала родительский разговор — что без этого за хорошую школу платить было бы не по карману. «Я палачка, я дочь палача! — рыдала Кася. — Он трогает, гладит меня по голове, а я думаю: этой самой рукой…»

Такая она была несчастная, безутешная, что Таня тоже призналась ей в своей страшной тайне: что ее мама — никакая не мачеха. Рассказала еще и потому, что дочерью палача быть намного хуже, чем дочерью еврейки. Они обнялись, хорошо поплакали.

Дружить с тем, кто несчастнее тебя, легко. Кася в этом смысле была просто идеальной подругой. Она мучилась из-за веснушек, которые никак не могла вывести, переживала, что у нее только два платья, и оба старые. А еще их очень объединяла ложь, только Касино вранье про папу было много хуже.

В начале следующего учебного года произошла короткая война, в польскую Силезию как-то очень быстро вошли немцы, присоединили ее к Рейху, и город Катовице превратился в Каттовиц, административный центр области «Гау Обершлезиен».

Тогда Таня провалилась в третий круг ада. Он назывался «Время Страха», с «Временем Стыда» даже не сравнивай. Стыд — это роскошь. Его могут позволить себе те, кто не трясется от ужаса.

Новая власть сразу дала себя почувствовать. Все улицы переименовали на немецкий лад, польский язык в общественных местах запретили, поляков стали выгонять из Силезии.

С евреями обошлись еще круче. Заставили всех явиться на места сбора, погрузили в поезда и куда-то увезли.

Смешанные семьи, правда, пока не тронули, но маме выдали белую повязку с шестиконечной звездой и надписью Jude. Без нее появляться на улице запрещалось, поэтому мать почти перестала выходить из дома. Даже в аптеку.

А в аптеку приходилось наведываться часто. Заболел отец. Сох, желтел, скрипел зубами от боли. Он уже не был похож на золотистый апельсин, скорее на засохший лимон. Однажды ночью Таня подслушала, как он плачет и говорит: «Мне нельзя умирать, нельзя. Тебя депортируют, Танечку заберут в детский дом».

Она знала, о чем речь. С вдовы нееврея снимаются ограничения на депортацию. А с полукровками поступают так: если внешность семитская — тоже увозят; если арийская — отправляют в интернат, на перевоспитание. И то и другое было страшно. Еще страшнее, чем мысль, что отца не станет.

Папа держался изо всех сил, не умирал. Но Таня старалась проводить дома как можно меньше времени. Там пахло лекарствами, смертью и страхом.

Так продолжалось до 20 января 1941 года. Этот день — отдельный круг ада. Короткий, но кромешный. Название ему «Черный Омут». Если бы Таня умела забывать — вообще вычеркнула бы его из памяти.

В тот день Тане исполнилось четырнадцать. Отца месяц как не стало, но, как ни странно, из-за этого жизнь сделалась чуть менее страшной. Все-таки ужасно было, просыпаясь ночью, слушать, как он скрипит зубами, чтоб никого не разбудить. Лучше бы стонал. Маму — она вечно цитировала какие-то русские стихи — будто заело. Все время, с утра до вечера, бормотала одно и то же стихотворение Бальмонта, где герой сорвался в пропасть и не может оттуда выбраться.

И снова. И снова. Это было невыносимо!

Но жизнь все равно была прекрасна. В ней происходило небывалое, невероятное, по сравнению с чем остальное не имело значения.

При оккупации школа стала совместной, потому что сокращали число польских учебных заведений и закрыли лицей для мальчиков.

И всё изменилось.

Таня давно уже перестала быть паршивой овцой. Прозвище Немка за ней сохранилось, но теперь оно звучало совсем иначе, и Танин идеальный немецкий стал серьезным плюсом. Главное же — она научилась правильно себя вести. Могла бы быть первой ученицей, но предпочитала числиться второй, потому что главную отличницу всегда недолюбливают, а Таня хотела, чтобы ее любили. Поэтому она ни с кем не ссорилась. Старалась не слишком разряжаться, хотя мама все время пыталась переделать для нее какие-то свои платья, без пользы висевшие в шкафу. Таню охотно приглашали на дни рождения, потому что она всегда делала хорошие подарки.