Аркадий Крупняков - Царев город

IV

К полуночи небо очистилось от облаков, луна осветила лес, и идти стало легче. Настя дошла до ручья, пересекавшего просеку, о нем ей рассказывал Дениска, и повернула направо. Вот и полянка. Чуть поодаль от могилы в траве нашла два узла со скарбом несчастных убитых родителей Настёнки. Видимо семья перебиралась на новое место, и все, что у нее было нужного, завязано тут. Перевязав узлы бечевой, Настя перебросила их через плечо и двинулась к -просеке.

Всадники появились неожиданно, налетели на Настю, опутали сыромятным длинным ремнем, бросили, как мешок, поперек лошади и поскакали вдоль просеки. Девушка принялась было кричать, чтобы дать знать о похищении ватажникам, но всадник ожег ее тело несколькими ударами нагайки.-

Через полчаса дикой тряски кони остановились, Настю сняли и внесли в какое-то помещение, бросили на нары и стали развязывать. Еще в пути Настя догадалась, что ее схватили ногайцы. Живя у Абыза, она хорошо научилась говорить по-татарски и все, что кричали всадники, было ей понятно. К нарам подошли двое.

— Кто ты такая? — это спросил Ярандай. Спросил по-русски.

— Не понимаю, — по-татарски ответила Настя.

— Ты татарка? — это спросил Аббас. — Как в эти места попала?

— С отцом и матерью в Параньгу ехала. К дяде жить. Из под Казани.

.— Родители где?

Разбойники налетели на нас. Отца-мать убили, коня

отняли, увели.

— А ты?

— Я за ручьем пряталась. Испугалась. Сидела до ночи.

— Почему в русском сарафане?

— В дороге купила. Для тепла. А внизу своя одежда,— Настя приподняла подол, показала татарские шальвары, которые захватил для нее в Лаишеве Дениска.

— Она правду говорит. Мои джигиты в лесу побаловали мало-м'ало, коня привели. Как дальше жить думаешь?

— Дорогу к дяде я не знаю. Что хотите со мной делайте.

— У меня пока поживешь, — сказал Ярандай. — Потом будет видно. Иди в другую половину кудо. Скажи жене, чтоб накормила.

Во второй половине — потухающий очаг, под котлом— подернутые серым пеплом горячие угли. В котле что-то булькает, по запаху — каша с маслом. Ярандаиха, женщина лет сорока пяти, сидит у стола, прокалывает шилом серебряные монеты и нашивает их на грудь белой рубахи. Мысль мелькнула у Насти, она вошла, сказала по-татарски:

— Муж велел меня накормить.

— А ты кто?

— Аббас взял меня и подарил твоему мужу. Я его второй женой буду. А может, и первой.

Ярандаиха открыла рот от удивления.

— Рот закрой — брюхо простудишь. И торопись.

Ярандаиха растерянно встала, взяла деревянную плошку, подошла к котлу. Зачерпнула половником кашу и только тогда пришла в себя:

— Наша вера двух жен держать не велит, ты врешь.

— А пророк Магомет четырех жен держать позволил. Твой^муж, я думаю, решил магометову веру взять. Кашу-то давай, чего столбом стоишь.

Ярандаиха пустила по столу плошку с кашей, бросила в нее ложку.

— Жри, — села против Насти, окинула ее ненавидящим взглядом, полушепотом произнесла: — Я тебя зарежу тогда.

Мне Аббас тоже нож даст. Я им владею хорошо, — Настя зачерпнула ложку каши, попробовала, выплюнула. — Ты кашу варить совсем не умеешь. Ну ничего, я тебя научу. Заставлю шибко жернова крутить, хорошую крупу делать. Ноги мне перед сном мыть будешь.

— Я лучше тебя убью! Какой кереметь принес тебя?!

Не кричи. Муж услышит—побьет. Давай лучше тихо

поговорим.

— С собакой говори!

— Напрасно. Мне твой муж не очень нужен. У меня жених есть. Но если ты меня второй женой не хочешь, помоги мне.

— Убежать хочешь?—Ярандаиха подвинулась к Насте.

— Поймают все равно. У них кони.

— Я тебе лошадь найду!

— Всему свое время. Сперва съезди в лес по просеке верст двенадцать. Там найди мужиков, среди них мой жених есть. Скажи: пусть меня не ждут, а идут к своему месту. Я смирной прикинусь, когда за мной глядеть перестанут, вот тогда ты дашь мне лошадь и я их догоню.

Ярандаиха долго думала, но потом все же сказала:

— Завтра я сестренку туда пошлю.

Народ ждал смерти царя, ждал добрых перемен. «Зажился государюшко-батюшко, ох зажился»,* — думали мужики и крестились торопливо, испугавшись крамольной мыслишки.

Русь лежала в запустении и страхе, люди пребывали в горе. Что ни война — то проигрыш, что ни поход — растрата казне. А это, стало быть, снова налоги, снова поборы. Торговлишка захирела совсем, купеческие лавки заколочены досками крест-накрест, разорены. Проторговавшись до креста на голой шее, одни сидели в долговых ямах, а иные ударялись в бега.