Аркадий Крупняков - Царев город

— Вставай, выпьем.

Девка, видать, была привычной греть гостям постели Она высунула из-под одеяла голову, спросила смело:

— Князюшко на медовуху поскупился али как?

— У меня от нее похмелье тяжкое бывает. Я уж лучше своей романеей упьюсь. Заморско винцо пробовала?

Девка откинула одеяло, села на кровать рядом с воеводой, натянула исподницу на оголившиеся колени...

...Около полуночи, когда девка, разметавшись по кровати, тихонечко со свистом захрапела, Данила поднялся, зажал под мышкой два оставшиеся штофа и на носках вышел из спаленки.

Степку еле добудился. Он сел на кровать, потер ладонями виски.

— Гудит яко котел. Утро, што ль?

— Светает. Давай опохмелимся, — сказал Данила и протянул чарку романеи. Степка выпил, тряхнул головой, вздохнул. Озноб в теле понемногу улегся, внутри потеплело, просветлело в голове. Сабуров налил еще чарку. Он решил ковать железо, пока горячо.

— Тестюшко твой у меня заступничества просил. Натворил что в Лаишеве-то?

— У меня в воеводстве все ладно, — ответил Степка

— Не скажи. Было б ладно, не прискакал бы в такую даль. А там сейчас, замежду прочим, мой брат Богдан Юрьич щупать тебя приехал. А он, ты знаешь, шуток не любит.

— Говорю, в Лаишеве все путем, — Степка сам налил чарку, выпил.

— Ну, смотри, коли мне не веришь и таишься, на заступу не рассчитывай. Мы, Сабуровы, такие: кто с нами открыт, тот нам друг, кто с закрытой душой — враг.

Кайсаров выпил еще чарку, задумался. Хоть дело, по которому он приехал, касается больше Буйносова, но в Лаишеве все равно о нем Богдану станет известно. Й тогда Степану Кайсарову несдобровать. Не лучше ли все рассказать, может, Данила что и посоветует? А тот будто проник в его мысли, сказал:

— Богдан будет в Лаишеве день-два. Ни ты, ни Буй* носов его уже не увидите. А я его встречу. И если я не буду знать...

— Ладно, скажу! — Степка выпил еще чарку. — В Москве, в Тайном приказе, стало известно, что в Лаишеве у помещика Бекбулата скрывается вор и разбойник Илей-ка Кузнецов. И тот Илейка в пору смуты, что была восемь лет тому на Каме, воровал против государя и поднял на бунт тыщи башкир, вотяков и черемисов. Когда государь послал из Мурома на бунтовщиков большую рать, они, убоясь, ушли в глухие черемисские леса на Кокшагу и гам растворились. Сам Илейка позднее вернулся на родину, и Бекбулат его скрыл, потому как в кузнецах зело нуждался.

— А Буйносов тут причем?

— Но год тому назад приехал к Бекбулату пристав чтобы того вора заковать в железо, а кузнец, видно, почуял, что запахло жареным, и с Камы убег.

— Ну-ну! Говори дальше.

— Пристав тот с прошлого года жил в Лаишеве и того бунтовщика подкарауливал. Ибо осталась у Бекбулата Илейкова дочка Настя, и вор непременно должен либо коло нее появиться, либо ее вызвать к себе. Девка эта — един ственное родное, что у него осталось. Неделю тому снова на имя пристава грамотка из Тайного приказа пришла Я, грешный, ее прочел, а там сказано, что вор-де Илейка кует всякую кузнь у воеводы Буйносова, и приставу было велено туда ехать и вора имать. Грамотку я пока положил под сукно, а сам ринулся сюда, чтобы того Илюшку изловить и привезти на Каму, да приставу и отдать. А < тестя вину за сокрытие снять. За такой грех, сам знаешь, не помилуют.

— Верно, не помиловали бы. И тебя, и Петра-князя. Если бы ты мне об этом не рассказал. А теперь спи спокойно. Завтра Илейку-вора закуем в цепи, и вези его к приставу. Скажешь, изловлен он не в Свияжске, а где-нибудь на Каме. А мы с Богданом где надо промолчим.

— Вот спасибо, Данилушка. Век тебя не забуду.

— А теперь досыпай. Утро вечера мудренее.

Пока Кайсаров с радости допивал последний штоф, Данила размышлял. «Конечно, — думал он, — утром, как только Степка расскажет Буйносову суть дела, тот непременно кузнеца придушит. И вину его за сокрытие не доказать. Убедившись, что Степка уснул, Данила снова вернулся в спаленку. Девка все еще спала, и он, натянув на ее бедра одеяло, вышел во двор. Осенний затяжной дождь все еще моросил, было темно и тихо. Разыскав около кузницы землянку, толкнул дверь. В темноте прогудел хриплый басок:

— Кто там?

— Вставай, кузнец, не помнящий родства.

— Боярин?! Погоди, счас огонь высеку.

— Не надо. Ты один?

— Андрейка со мной.

— Пусть выйдет. Разговор тайный.

— У меня от него утаек нет.

— К Буйносову за твоей душой приехали. С Камы, Утром тебя закуют. За што, сам знаешь. Беги, если можешь.

— У тебя, боярин, какая корысть во мне? Ради чего...