Аркадий Крупняков - Царев город

— А ему более соваться некуда,—заметил Ноготков.— Теперь на ногайской стороне — Мурат с Саадетом, они ему сразу голову оторвут. На Вятке ему делать нечего. А середь казанских мурз у него дружков, я чаю, немало найдется — спрячут. Благо уехал он туда налегке.

— Надо бы князю Куракину о сем донести.

— Я уж позаботился. Да и ты, приедешь когда, позаботься.

— Добро, собирайтесь.

— А тебя, Иван Андреич, я попросил бы взять того Андрюшку в подьячие, — Ешка обратился к воеводе. — Парень грамотен зело; а у нас письменных людей в городе нехватка.

— Он, я чаю, худороден больно, —‘заметил Ноготков.

— Не скажи. Отец его дьяком приказа был при покойном государе и во Свияжеском городе умре. И если в Казань парня брать, то ему там подьячим будет гораздо способнее.

— Как отца звали?

— Не помнит он. Дитем малым остался,

—. Звяга, припиши его к приказной избе. Жалованье положь, одёжу выдай.

— Как его по прозвшцу~то писать? — спросил Воейков.

— Я думаю, он этого не помнит. Пиши — Царегород-цев. Бумагу дай, что отпущен в Казань по делу с князем Г агиным-Великим.

— Добре, князь, сделаю. Нам толковые парни нужны.

На следующее утро подьячий Царегородцев Андрюшка

и Айвика выступили с князем Гагиным в Казань.

IV

Данила Сабуров из Москвы — прямым ходом на Кок-шагу. Чем ближе он подъезжал к новому городу, тем шибче разгорался его аппетит. Теперь уж не об одном кузнеце он думал, а о всей ватаге. Ведь умеючи можно не только схватить Илью и получить за его поимку награду, но и повязать всех беглых ватажников, увезти их в свое именье и сделать своими крепостными. Душ триста, если не более, — шутка сказать. Богатство!

Ноготков принял его радушно. Город, почитай, достроен, возведены последние ворота — главные, на всем валу положены поперек дубовые зубцы — заостренные карнизы, сверху зубцов поставлены земляные бои, выложены дерном с проемами для пушек. У главных ворот сделаны заха-бы — дополнительные валы, окружающие ворота, а в самих воротах поставлены черсы — железные опускаемые решетки. В крепости успели сделать погреб для зелейной и свинцовой казны и житницы для хлебных запасов. Возведена приказная изба, где горница с комнатою, к комнате прирублена казенка, перед ними сени, в сенях — чулан на жилых подклетях. Все это покрыто тесом. Простые дома тоже красиво крылись драницею, лубьем, а иногда камышовым тростником. Все это сделали бывшие ватажники. Они, обретя постоянное место и работу, трудились, не требуя роздыху, а их атаман не вылезал из кузни, выковывал черсы, которыми так гордился воевода.

Данила развернул список с царева указа, подал воеводе:

— Приказано кузнеца сего мне выдать, и я повезу его в Москву.

— Но, сколь мне помнится, государыня даровала ему и ватаге прощение. Я сам слышал.

— А указ на это у тебя есть?

— Пока нет, но...

— И не будет! Иринка ныне в опале,

— Как в опале?!

— Дело просто. Годунов просватал ее за рымского прынца, а государь об этом дознался. И положил свой гнев на нее и на Годунова. Я сам своими ушами...

— Нет, Данила свет Гаврилыч, кузнеца я тебе не отдам, пока не получу указа. И его ватажников не отдам.

— А это тебе не указ?! — Сабуров ткнул пальцем в свиток.

— Так он же покойным государем подписан десять лет тому. А мне указ Федора Ивановича потребен. Пусть государыня в опале...

— Смотри, Иван Андреич, не просчитайся. Бунтовщиков покрываешь.

— Каких бунтовщиков?! Они мне полгорода построили!

— Тебе ли? Город сей — царев, а тебе-то от них какая корысть?

— А тебе? О награде за поимку печешься?

— Плевал я на награду. А о своих мужиках пекусь. И о твоих. Из моих имений за последние полгода более сотни мужиков утекло, вот по таким же ватагам в лесах околачиваются. Если мы им потакать будем — все убегут. И у меня, и у тебя. Твои-то, поди, тоже...

— Бегут, будь они прокляты, — Ноготков вздохнул.

— Я бы на твоем месте не артачился. Ты уж в темнице сидел одинова?

— Ну, сидел!

— Еще раз сядешь. У Федора Иваныча батюшкин характер проклевывается. Во второй раз он тебя в застенок сажать не будет, а сразу на плаху.

— Ладно, княже. Дай подумать.

В последнее время Ноготков все чаще стал советоваться с отцом Иоахимом. Старый священник был мудр, много знал, в делах праведных тверже его не было в городе. Правда, любил бражничать, но не во вред делу. Настоятеля церкви, а церквушку деревянную уже построили, и Ешка служил там богу, любили не только стрельцы, но и все черемисы и слушались его неукоснительно. Вечером воевода позвал попа к себе посоветоваться, он знал про кузнеца и ватагу все досконально.