Игорь Лебедев - Расстрел на площади

Хрущев быстро проглядел «правдинскую» передовицу — ничего существенного, одни только громкие слова, — и пролистал полосы одну за другой. Вести с колхозных полей, заметки о партийных работниках, международная информация с обязательным шаржем, изображающим США в образе пузатого буржуя с торчащими вперед зубами и в цилиндре. На последней полосе была помещена фотография рабочего и довольно-таки сусальная заметка. Начиналась она рассказом про то, как маленьким пареньком Сашка пришел на стройку, а теперь стал большим начальником, прорабом, возвел много-много домов, женился и воспитывает двойню в квартире, которую построила его строительная бригада. Молодой коммунист.

Хрущев отложил газету в сторону.

Что ни говори, а все-таки это была правильная идея: отказаться от проектирования в сталинском духе, чтоб каждое здание — как крепость с колоннами и лепниной по фасаду. Конечно, в такой величественной архитектуре была своя привлекательность, но кому нужны все эти барельефные мускулистые труженики, будто атланты, поддерживавшие у входа портики в неоантичном духе, когда страна ютилась в коммуналках и бараках безо всякой надежды на лучшее.

Хрущев с опаской пошел на это решение: широкомасштабное возведение жилищных массивов, призванных в срочном порядке разрешить вопрос об индивидуальных квартирах; ему не нравились проекты одинаковых пятиэтажных коробок, в которых не осталось и следа от былой архитектурной величественности сталинского стиля: однако в первые же месяцы он был буквально смят волной благодарственных писем, которые направляли в ЦК КПСС простые люди, вдруг оказавшиеся хозяевами пусть небольших, но собственных квартир.

Он едва ли не наизусть запомнил одно такое письмо, наивное, безыскусное и бесконечно трогательное, которое долго хранилось в верхнем ящике рабочего стола, — Хрущев и сам не смог бы объяснить зачем.

«Дарагой ЦК КПСС!

Спасиба Вам бальшое за нашу квартиру, которую мы получили всей нашей семьей: я, мой муж Валентин Васильевич, свекровь, а также наши трое детей Валичка, Васинька и Петя. Не могу сказать, какая я Вам благодарная, потому что сил никаких небыло жить так, как жили раньше. У нас в бараке было 50 семей и все с дитями, жили за занавеской, уже даже жить не хотелось. Теперь у нас двухкомнатная своя квартира, есть газовая плитка, ванна, туалет и даже горячая вода когда хочешь. У детей собственная комната, и они стали крепко спать по ночам. Мы с мужем Валентин Васильевичем такие счастливые, у нас как будто вторая молодость и любовь началась. Спасиба Вам балыпое, дарагой ЦК КПСС, а еще передайте наше спасиба и низкий до земли поклон товарищу Никите Сергеичу Хрущеву, который так заботится о нас и обо всем простом народе. Извените, если что не так написала. Я простая, из рабочекрестьян, благодаря Советской нашей власти стала грамотной, получила щастье, семью, квартиру и хочу в партию записаться, потому что на свете нет другой такой справедливой партии, которая бы так заботилась о людях. Как вы думаете, возьмут меня в партию? Я уже старая, мне сорок шесть лет, но я буду стараться и все выполнять, как скажут.

До свиданья. Варвара Громова и мой муж Валентин Васильевич».

«Правда» тем временем в привычной бравурной манере описывала победы на фронтах строительства, но за ее маршеобразными отчетами не таилось той человеческой пронзительности, какая была в этих благодарных, написанных корявым почерком и со множеством грамматических ошибок письмах.

— Никита Сергеевич, к вам товарищ Малиновский, — доложил секретарь.

— Почему без звонка? — недовольно поморщился Хрущев. — Ладно, пусть входит.

Он автоматически перетасовал газеты и уложил на левом краю стола. По опыту Хрущев знал, что без важного повода Малиновский никогда бы его не побеспокоил.

— Здравия желаю, Никита Сергеевич! — Подтянутый, молодцеватый Малиновский стремительно возник на пороге кабинета, стремительным шагом подошел к столу, стремительно пожал руку и столь же стремительно, без приглашения опустился на мягкий, с кожаным сиденьем стул.

— Как самочувствие? — поинтересовался Хрущев.

— Как и погода, — прекрасное, — бодро отвечал министр обороны СССР.

— А вот у меня голова побаливает, — неожиданно для себя разоткровенничался Хрущев, — со вчерашнего дня еще. Наверное, давление меняется.

— Вы говорили с врачом? — обеспокоился Малиновский.

— От этих врачей никакого проку. Для них лучший пациент — это тот, у кого уже вообще нет никакого давления. Как говорят наши друзья-американцы, нет давления — нет и проблемы!