Элли Мидвуд - Австриец

Комендант вздохнул ещё тяжелее и покачал своей седеющей головой.

— Зачем ты это делаешь, а? — спросил он так тихо, чтобы только я мог его услышать.

Я пожал плечами и улыбнулся уголком рта.

— У меня нет иного выбора, Герр Комендант. Простите.

— Ну что ж. Если ты так этого хочешь… Я представлю ваши требования людям, которые этим занимаются, — сказал он уже обычным голосом. — Я только надеюсь, что они не перевешают вас всех, чтобы другим не повадно было.

С этими словами он развернулся и покинул наш барак. Мы праздновали нашу первую маленькую победу.

— Рано праздновать победу, молодой человек!

Рейхсмаршал Геринг поднял голову от своей тарелки и закатил глаза в ответ на замечание Юлиуса Штрейхера. Бывший издатель «Штурмовика», похоже, вернулся к своему излюбленному предмету — фюреру и расизму. Остальные также начали бросать предостерегающие взгляды на Штрейхера, но он был слишком занят разъяснением своих политических идей одному из военных полицейских, чтобы обратить на эти взгляды внимание.

— Вот вы смеётесь сейчас над нами, говорите, какими мы были глупцами, потому что выбрали себе в лидеры Гитлера. Но я вот что вам скажу: придет день, когда вы, американцы, окажетесь точно в такой же ситуации как мы в двадцатых годах, когда вы окажетесь окружёнными всеми теми попрошайками, которых вы сейчас приветствуете с распростёртыми объятиями, и тогда-то вы и увидите, что численное превосходство больше не на вашей стороне, и вы захотите вернуть все на свои законные места. Потому что как бы вы ни гордились своей щедростью и добродетелью, глубоко внутри вы все равно хотите быть хозяевами в своей собственной стране, как и мы хотели; вы все равно хотите быть главенствующей расой, как и мы хотели, и вот когда страх потерять этот контроль охватит вас, тогда-то и придет лидер, такой же, как Гитлер был, и вы станете приветствовать его, потому что он пообещает вернуть власть в ваши руки. Ему не придется устраивать государственный переворот и штурмовать столицу, вовсе нет. Вы изберёте его большинством голосов, как и мы когда-то, несмотря на всех тех, кто будут в ужасе кричать и пытаться хоть как-то вас вразумить о том, что же вы такое делаете, указывая на его неслыханные, полные ненависти заявления. Только вот вы не станете слушать. Вы изберёте его мирно и почти единогласно, как и мы, потому что он пообещает вернуть власть в ваши руки. И он выполнит своё обещание, и история снова повторится, вот увидите, и когда уже ваша страна развяжет новую кровавую войну, и когда мы поставим вас на колени, и когда наши дети будут судить ваших, тогда-то я и посмеюсь над вами из моей могилы.

— Он ненормальный, — ровным тоном заметил Геринг, как если бы оглашая всем хорошо известный факт. — Послушайте только его заявления! И из-за этого ненормального у всех союзников о нас сложится точно такое же представление. Это же просто позор!

— Соединённые Штаты — демократическая страна, которая никогда не падет под влияние такого безумца, как Гитлер. — Военный полицейский спокойно пожал плечами в ответ на предостережения Штрейхера. — Это просто невозможно. Мы приветствуем все национальности, вероисповедания и расы, и все мы очень даже мирно сосуществуем. Наша сила в нашем разнообразии.

— Вот и мы так думали, пока это «разнообразие» не начало превышать по числу нас, коренных немцев. Вот увидите, как и с вами такое произойдёт, увидите, как вы будете тянуть руки в салюте вашему новому фюреру, вот увидите, — Штрейхер пробормотал едва слышно.

— Эрнст, — Бруно пробормотал еле слышно, прижимаясь лбом к моему плечу. — Что-то мне нехорошо… Опять все кружится…

— Я знаю, Бруно. Я знаю, — я отозвался тихим голосом, не открывая глаз.

Два дня назад нас все-таки посетила делегация из Вены, более озабоченная газетными заголовками о нашей голодовке, чем нашим состоянием. Одетые в официальную форму армии Доллфусса, они вошли в наш барак с презрительнейшим выражением лиц, осмотрелись вокруг, поусмехались над нашими бледными от голода лицами, и спросили наконец, кто был ответственен за «бардак». Я заставил себя сесть и даже спустил ноги на пол, но вставать не стал, частично потому, что не хотел выказывать им такой чести, но вообще-то настоящей причиной было то, что я скорее всего потерял бы сознание, если бы поднялся с кровати.

— Я здесь главный, — заявил я так твёрдо, как только мог.