Элли Мидвуд - Австриец

Хорошо было бы, если бы меня и вправду тогда расстреляли вместе с фон Штауффенбергом, подумал я. Все равно бы умер, годом раньше, годом позже, но хотя бы тогда следующее поколение ассоциировало моё имя с чем-то положительным, хоть с какой-то незначительной, но все же попыткой пойти против непобедимого. Но нет, когда сопротивление Вермахта нашло нас в ту ночь, Отто и я обменялись взглядами и сказали, что мы отказываемся принимать в этом участие. Мы прекрасно понимали, что сопротивление вскоре захлебнётся в собственной крови, и решили держаться подальше от неприятностей, только чтобы попасть в ещё большие годом позже. Раньше я надеялся, что хотя бы Отто избежит поимки, но и он теперь сидел здесь, в Нюрнберге, и пусть я и ни разу не видел моего лучшего друга, его невидимое присутствие придавало мне хоть какие-то силы.

— Я не объявляю о своей любви к еврейской расе, я только говорю, что не было смысла в настолько жестоком обращении. Я думал, что вся иммиграционная политика закончится их переселением, только и всего. Но убивать их вот так… Это было просто бесчеловечно.

— И я с тобой абсолютно согласен. Я, например, основал первый концентрационный лагерь для коммунистов и преступников, если ты помнишь. Я никогда не планировал сажать туда евреев, а уж тем более уничтожать их такими количествами. Это была идея Гиммлера, с его любимым Гейдрихом. А ты знаешь, как я всегда ненавидел Гиммлера. Я был обычным военным, Кальтенбруннер, политиком и дипломатом. Мне, если честно, наплевать было на евреев. Я хотел, чтобы они покинули страну, и всего-то.

— Послушать нас, так мы все невинны, как младенцы, а все те люди все равно мертвы.

— Я все равно не верю, что ты испытываешь хоть какие-то угрызения совести.

— Ничего, рейхсмаршалл. Я и сам в это иногда не верю.

— Ты можешь в это поверить?! Нет, ты можешь, черт возьми, в это поверить?! Вши!

Увидеть насекомое, которое я только что поймал у себя на затылке и раздавил ногтем, было последней каплей. Я уже более или менее привык к изнуряющей работе и к тому, что мне приходилось спать с четырьмя моими товарищами на соломенном матрасе с пиджаком вместо подушки, при том что барак едва обогревался; я даже смирился с той разведённой водой дрянью, которую это жалкое подобие повара называло едой, но вот постоянные укусы паразитов, наверняка носящих в себе какую-нибудь заразу, было выше моего до сих пор ангельского терпения. Все вокруг лагерной столовой, где мы сидели, стало медленно превращаться в красноватую дымку у меня перед глазами.

— Ну да… Чего же ты ожидал? — Бруно осторожно мне улыбнулся, видя моё выражение лица и, слишком уж хорошо меня зная, попытался предотвратить приближающийся шторм. — Здесь все кишит этими гадскими кровососами, это был вопрос времени, когда они начали бы нас жрать. Не принимай это близко к сердцу: завтра банный день, ототремся как следует, а потом попробуем вытравить этих паразитов из одежды спичками вдоль швов.

— Ну уж нет, я очень даже буду принимать это близко к сердцу, — начал я угрожающе тихим и выдержанным голосом. — Они не только в посмешище нас превратили, сделав рабской рабочей силой за преступление, которое мы технически ещё не совершили, но теперь ещё меня тут заживо жрут эти проклятые жуки, и знаешь что, Бруно? Это крайне, дьявол возьми, трудно не принимать близко к сердцу!!! Все, хватит с меня этого дерьма, я сыт по горло! К черту Доллфусса, к черту этот лагерь, к черту все!

Под изумлёнными взглядами остальных заключённых я встал из-за скамьи, зашвырнул миску с жалким подобием супа в противоположную стену и в бешенстве вышел прочь из столовой. Даже надзиратель у входа мудро решил меня не останавливать.

— Эрнст! Подожди! — Я услышал голос Бруно и его поспешные шаги у меня за спиной. — Ты куда? Нам назад на разработки надо через десять минут!

— И разработки тоже к черту! — Я пнул какой-то камень со своего пути, и тот с громким звуком отскочил от стены одного из соседних бараков.

— Ладно, к черту так к черту. — Бруно наконец поровнял свой шаг с моим и попытался заглянуть мне в глаза. — Так куда мы идём?

— Назад в наш барак.

Он только пожал плечами и последовал за мной без лишних вопросов. Как только мы переступили порог нашего барака, я сел на деревянные нары, что мы делили, вытянул ноги, прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди. Бруно понаблюдал за мной секунд десять, посмотрел обратно на вход, а затем сел у моих ног по-турецки.