Элли Мидвуд - Австриец

Правда заключалась в том, что меня предавали и лгали мне уже такое бессчетное количество раз, что я уже давно потерял всю веру в людей. Естественно, американец пообещает мне жизнь и свободу в обмен на Борманна и Мюллера, только вот он никогда не сдержит данного слова. Если уж она от меня отвернулась в последний момент, то чем он-то будет лучше? Нет уж, я приберегу эту карту до последнего, когда уже совсем будет нечем играть.

— Нет, агент Фостер. Я не знаю, где они, — я снова повторил твердым, уверенным голосом.

— Доктор Кальтенбруннер, я только лишь хочу справедливости. Зачем вам покрывать других людей — настоящих преступников? Сейчас-то зачем вы это делаете, война ведь уже закончилась? Разве вы не понимаете, что если они предстанут перед трибуналом, вас могут судить всего лишь как пособника, а не главного исполнителя? — Видя, что его слова не производят никакого эффекта, он решил вернуться к проверенному методу воздействия. — Подумайте об Аннализе и вашем ребенке. Разве вы не хотите их снова увидеть?

— Прекратите её в это впутывать! Это она не хочет меня видеть! — я почти крикнул в ответ, не в силах совладать со злостью и обидой.

— Вы же знаете, что это не так. Она любит вас всей душой. — Снова задевая по нервам и чувствуя мою беззащитность, он начал давить еще сильнее. — Видели бы вы, как она рыдала, когда я сообщил ей о вашем аресте. Она была безутешна, в таком отчаянии, боялась до смерти за вас, а вы говорите, что она вас не любит?

— Я думаю, пора заканчивать, агент Фостер. — Я стиснул челюсть, только чтобы самому не разрыдаться при нем. — Я не знаю, где те люди. Мне больше нечего вам сказать.

Он тяжко вздохнул, сложил бумаги обратно в папку и медленно поднялся.

— Ну что ж, доктор Кальтенбруннер. Это ваше решение, и я его уважаю. Обещайте только, что дадите мне знать, когда передумаете. Пока я все еще могу что-то для вас сделать.

С этими словами он протянул мне руку.

— Я не хотел вам говорить раньше, потому как вы вряд ли были бы в состоянии четко думать во время разговора, — произнес он тихо, все еще держа мою руку в его. — У вас родился сын, доктор. Три недели назад. Похож на вас, как две капли. Она назвала его Эрнстом, в честь отца, а еще уговорила меня поставить вашу фамилию вместе с её в его свидетельство о рождении. Вспомните об этом, когда в следующий раз начнете сомневаться в её чувствах к вам. И дайте знать, когда решите, что готовы сотрудничать.

Он быстро развернулся и вышел из камеры. Я стоял совершенно неподвижно, все еще в шоке от новостей, пока охранник не приковал меня к своей руке и не отвел меня обратно в камеру. Я медленно дошел до кровати, свернулся в калач под одеялом, которое я натянул поверх головы, и только тогда беззвучно разрыдался.

— Он рыдал, как девчонка, говорю тебе!

Йоханнес уже собрал вокруг себя большую группу наших одноклассников, которые пропустили драку и теперь не могли дождаться услышать все сочные подробности того, как я поставил известного хулигана Бернарда Ланге на место. Кто бы мог подумать, что такое вот незначительное событие вдруг принесет мне такую популярность? Ребята, которых я даже не знал, окликали меня по имени и спешили пожать мне руку. Даже старшеклассники, никогда не снисходившие до того, чтобы обратить на меня хоть какое-то внимание, хлопали меня по плечу и звали погонять с ними мяч после уроков.

Я же только ухмылялся смущенно, пытаясь понять, как тот факт, что я кого-то избил, вдруг принес мне всеобщее уважение и дружбу. Моя мать, например, пришла в совершеннейший ужас, когда ей пришлось отмывать мои окровавленные руки в тот день, и повторяла, какой я совершил ужасный поступок и как она никак от меня такого не ожидала.

— Эрнст, насилие — это не ответ, — строго говорила она, усердно отчищая мою рубашку. — Любой конфликт всегда можно разрешить разговором.

— Перестань, Тереза! — Мой отец сразу же перебил её. — Ты же сына растишь, а не дочь. Мальчики дерутся, это вполне нормально. Если уж на то пошло, это нужно поощрять, а не ругать его за это. Не слушай свою мать, сынок, ты все сделал правильно, и я горжусь тобой.

— Я не хочу, чтобы он вырос жестоким человеком, — мама возразила тихим голосом.

— Он вырастет человеком, который сможет постоять за себя и других.

— Между умением постоять за себя и злоупотреблением своим положением сильнейшего очень тонкая черта, — мать повторила, на этот раз едва слышно. Я тогда не понял, что она имела в виду.