Роберт Штильмарк - Крылатый пленник

Утром пришла машина. Повезли на вокзал в Пассау. Здесь передали пленников другим солдатам, конвойным. Эти посадили беглецов в отдельное купе пассажирского вагона и беспрерывно держали их под нацеленными автоматами. Их, видимо, крепко проинструктировали. Под автоматом водили и в уборную. Как впоследствии говорил Кириллов, отправление естественных потребностей под зрачком автоматного дула обогатило его жизненный опыт, но мало содействовало пищеварению.

Начальник конвоя, молчаливый унтер-офицер, не позволял пленникам разговаривать в купе, но не мешал смотреть в окно. На какой-то станции монахиня в чёрном одеянии принесла пленным котелок супа. Унтер был на станции, и солдат-автоматчик позволил взять суп. Потом этот солдат вёл себя так, будто свершил величайший акт гуманизма и стал благодетелем всего страдающего человечества. Он перед самим собою гордился, насколько благородно и милосердно поступил. Он же на другой станции позволил налить пленным по кружке кофе и при этом даже в зеркало взглянул: не видно ли уже нимба вокруг чела, и не превратилась ли его физиономия в лик святого? Впрочем, усердно целя в пленных из автомата, он никаких иных действий против них не совершал. Вообще, и эти конвойные солдаты, а также их унтер-офицер не были жестокими к пленникам.

Второго апреля, в свой день рождения, Вячеслав и оба его друга, Терентьев и Кириллов, прибыли в Мюнхен. Свою двадцать первую годовщину Вячеслав отмечал вместе с друзьями в одной и той же камере мюнхенской криминальной тюрьмы. Полоса активной борьбы пока что кончилась, но «тройка чёрных» твёрдо решила не сдаваться до конца.

Каменная клетка три на четыре метра. Подвешенные к стене койки днём автоматически убираются на цепях, как подъёмные мосты средневековых замков. Арестанту не возбраняется разгонять ходьбой по камере свои невесёлые мысли. Ретироваться с койки надлежит после утренней сирены, иначе тебя прижмёт к стене вместе с койкой. Потом завтрак. Точнее, пытка запахом пищи. Тюремные порции были здесь таковы, что только раздражали аппетит, терзали нервы, вызывали обильную слюну и нимало не утоляли безумного голода, обострённого именно запахом доброкачественной еды – мисочки лапши, кусочка хлеба, чуть смазанного маргарином. На уме каждого пленника было одно: проклятие извергам, выдумавшим гнуснейшую и бесчеловечнейшую из всех медленных пыток – пытку голодом!

Перед водворением в камеру пятого этажа все трое прошли душ, и впервые за время плена Вячеслав увидел себя в зеркале. Картина была неутешительная, но юбиляр поздравил своё отражение с днём рождения. Поздравили они друг друга также и с тем, что даже при тюремном обыске, довольно тщательном, мешочек с терентьевскими часами удалось пронести в камеру. Золотой фонд побега жил!

Охрана мюнхенской криминальной тюрьмы очень гордилась этим заведением и, видимо, считала её высшим достижением мировой пенитенциарной культуры. Знатоков этой культуры тюрьма должна была поразить кафельными полами и зеркалами в душевой, наличием мыла, безупречным функционированием системы хозяйственных лифтов, подававших пищу в этажи, откуда её беззвучно разносили по камерам. Оконце тихо открывается, мисочка тихо ставится, рядом с ней кладётся хлеб. Всё методично, пунктуально и чётко. Читать, писать, спать, сидеть, дремать в камере – ферботен . Шагай – и раскаивайся!

В «камере трёх» глазок всё время держали открытым, узники находились под непрерывным наблюдением. Но в углу имелся «мёртвый сектор», не просматриваемый из глазка. Здесь все трое наловчились дремать по очереди, усаживаясь на четвереньки. Вскоре слышался лай:

– Аус дер экке раус! [58] Aus der ecke raus! – Вон из угла! (нем.).

Когда в углу отдыхал Вячеслав, дверь неожиданно распахнулась. На пороге возникло брюхо. Над ним блестели ордена, и ещё выше – лак фуражки. Ниже сияли таким же лаком сапоги. Брюхо издало рык, ринулось в угол и самолично трижды долбануло Славку по башке электрическим фонарём, зажатым в кулаке. Впоследствии установили, что это был какой-то тюремный жандармский чин. Терентьев с чувством высказал сожаление, что этот жандарм не встретился со Славкой чуть пораньше, на берегу Инна! А когда сей блюститель, окрестивший пленного фонарём, удалился и что-то кричал в коридоре, Кириллов, несмотря на трагизм положения, чуть не сел на пол от хохота: оказывается, жандарм клялся «научить эти русские свиные морды, как надлежит вести себя в приличном месте».