Роберт Штильмарк - Крылатый пленник

Для молодых, истомившихся, недостаточно политически устойчивых людей такая пропаганда таила опасность, разъедала душу. Пленные коммунисты, сами втайне тосковавшие и по любимым, и по рюмке водки на праздник, и по «чёрным очам», и даже по чувствительным пластинкам, с глухой ненавистью глядели на патефонных агитаторов. Решили вести беседы с терявшими надежду, морально поддерживать тех, кто затосковал, заколебался. Замечательным агитатором оказался Василий Терентьев, обладавший даром рассказчика-юмориста. Говорил ли он о боях в Монголии, за которые получил именные золотые часы, тайком сохранённые даже в плену, или рассказывал о детстве, юности, аэроклубе, лётной школе – его слушали, затаив дыханье, или надрывали животы от смеха. Полковник Сабуров, капитан Полежаев, капитан Ковган, но особенно майор Виталий Ткаченко и капитан Терентьев с таким искусством развернули свою, ответную агитацию, что «патефонщиков» стали обходить с презрением. Сила этой агитации была в правде. Лозунгами были Ленин и Родина, Пушкин и Россия. Пленные перестали реагировать на заигрывание власовцев. В лагере назревали решительные события.

Кончился декабрь 1943 года. Одержав победу над пришлыми врагами-агитаторами, активисты лагеря «Люфтваффе-Цвай-Д» принялись за их внутренних пособников.

Все штубендинсты (или штубы) – дневальные, набранные преимущественно из офицерского состава военнопленных, – подчинялись внутрилагерному коменданту, пленному капитану Фомину. Штубы представляли собой и лагерную обслугу, и как бы внутреннюю лагерную полицию. Они содержались в привилегированных условиях и жили отдельно, в небольшом домике у кухни. Там же в отдельной комнате жил и Фомин.

Слухи о нём ходили разные. Некоторые считали, что он продался немцам за лишнюю миску баланды, стал немецким пособником. Но многие старшие командиры из военнопленных знали безупречное боевое прошлое Фомина и решили серьёзно с ним переговорить. К этой беседе майор Виталий Ткаченко привлёк и нескольких младших офицеров, имевших авторитет в массе, в том числе и Иванова.

– Слушай, Фомин, – говорил лагерному коменданту Ткаченко, – твои штубы и сам ты превращаетесь в немецких холуев, шестёрок. Поддерживаешь режимную дисциплину. Что ж, может, ты и в патефонщики запишешься, ребятам мозги крутить начнёшь?

Полковник Сабуров и майор Родных, капитаны Ковган и Терентьев, лейтенант Иванов и ещё несколько человек вели этот разговор в комнате Фомина. Он был очень взволнован, побледнел и хмурился. Было видно, что слова старших офицеров его глубоко задевают и обижают. Но он в этой беседе ещё оправдывался перед самим собою, перед товарищами, перед родиной. Он доказывал, что для пленных выгоднее иметь свою, внутреннюю администрацию, и что ради блага наших людей он принял на плечи постылое звание лагерного внутреннего коменданта.

Офицеры удалились, по-видимому, не вполне убедив Фомина, однако убедившись в одном сами: Фомин, безусловно, честный человек и думает о благе пленных, но легко может скатиться, сам того не желая, на путь пособничества врагу.

– Дело дальше так не пойдёт, капитан, – возобновили командиры тот же разговор через несколько дней. – Требуем от вас окончательного и ясного решения: наш ли ты человек или попутчик фашистам. Совесть у тебя есть офицерская? Попичу помогать она тебе не мешает?

– Дисциплину я не ради Попича поддерживаю, – тихо сказал Фомин. – Она нам самим нужна, чтобы не стать бандой голодных анархистов. Случись драка или что – постреляют немцы с вышек, и только. И всё же я стараюсь поддержать народ. То одно, то другое похлопочу. Немцам на нас наплевать, а мы, обслуга, всё-таки кое-чего добиваемся.

– Фомин, вы занимаете штатную лагерную должность. Вы освободили для фронта немецкого офицера. Может, он сейчас ленинградских детей обстреливает вместо того, чтобы здесь сидеть в этой вашей норе. Мы перестанем считать вас военнопленным, если вы не искупите вины.

– Товарищи! – голос Фомина дрожал. – Я и не думал, что даже вы можете сомневаться во мне. Хорошо, я согласен на всё, что вы мне предложите, если считаете меня неправым. От своей должности я откажусь хоть сейчас.

– Не в должности дело, а в вашей позиции. Не место красит человека, а человек красит место. Люди рвутся из фашистской неволи. Каждый боец нужен родине. Каждый сын дорог матери. Малейший шанс мы должны использовать, отвлекать силы от фронта, путать фашистские карты в тылу.