Александр Чаковский - Победа

В зале наступила мертвая тишина. Черчилль нахмурился. Видимо, он прикидывал: «Отрицать все? Но не получится ли хуже? Сталин начнет приводить другие факты, опровергнуть которые невозможно».

Наконец Черчилль пробормотал:

— Я… не знал, что они не разоружены. Не знаю точно, какое там положение. Немедленно наведу справки…

— Очень хорошо, — одобрил Сталин и откинулся на спинку кресла. Теперь можно было немного отдохнуть.

А состояние Черчилля было прямо противоположным. Он был публично уличен в бесчестных действиях. «Черт побери, — упрекал он себя, — на что я надеялся? Ведь у меня же не было сомнений в том, что Сталину известно о военнопленных „особого статуса“. Так как же я не предусмотрел, что советская делегация может поставить этот вопрос здесь, на Конференции? Мой ответ прозвучал жалко, глупо…»

Уверенный в том, что досконально изучил Сталина, Черчилль часто заблуждался на этот счет. Он никак не мог привыкнуть к одной из особенностей тактики Сталина на международных переговорах: советский лидер почти никогда не нападал первым и никогда не разбрасывался своими «резервами», то есть теми аргументами, которые были заготовлены советской делегацией почти по каждому спорному вопросу. Он предпочитал, чтобы оппонент первым обнаружил направление своего удара, и вот тогда-то отвечал ему сокрушительным контрударом.

Так случилось и сейчас. Увлекающийся, убежденный в своем интеллектуальном превосходстве Черчилль поплатился жестоко. И свое спасение он видел только в отступлении с наименьшими потерями. Надо было вылезать из трясины, в которую так неосторожно уже ступил одной ногой.

Черчилль поспешил вернуться из сферы военно-политической в чисто экономическую, чтобы не быть еще раз публично уличенным в предательстве, — ведь Сталин, несомненно, располагает данными и о немецких военнопленных в Шлезвиг-Голштинии.

— Я все-таки не получил исчерпывающего ответа, — стараясь говорить так, как будто ничего не произошло, продолжал Черчилль, — почему поляки продают уголь с территории, которая им еще не принадлежит? И это в то время, как англичанам предстоит в ближайшую зиму дрожать от холода!

Он повторно забрасывал крючок в надежде, что на него все же попадется Сталин и тогда будет легче увести его в другую, безопасную сторону.

— А я не понимаю, почему господин Черчилль оперирует непроверенными данными, — отозвался Сталин.

— Как? — с наигранным возмущением воскликнул Черчилль, радуясь, что ему удалось вернуть дискуссию на прежний, чисто полемический путь. — Генералиссимус отрицает тот факт, что поляки продают уголь?

— Совсем нет, — покачал головой Сталин. — А вот насчет территории, которая им не принадлежит, согласиться не могу. Поляки продали уголь из Домбровского района. Этот район принадлежит Польше. Может быть господин Черчилль хочет, чтобы я указал ему на карте?

«Чертов Миколайчик! — со злостью подумал Черчилль. — Почему он не предупредил меня об этом?» А вслух сказал:

— Где находится Домбровский район, я знаю.

Сталин удовлетворенно наклонил голову и продолжал уже без сарказма:

— Я искренне сочувствую англичанам, которые будут ощущать недостаток тепла. И… я не привык жаловаться, господин Черчилль. Но должен сказать, что наше положение еще хуже. Мы потеряли миллионы людей убитыми, не говорю уж о раненых. Нам не хватает сил для самых неотложных работ по восстановлению страны, в том числе и угольной промышленности. А зимы в России пострашнее английских…

— Может быть, следует обменять русский уголь на продовольствие? Рур контролируем мы, и я готов… — начал было Черчилль и замолк, усомнившись, выгодна ли эта сделка.

— Что ж, тут есть над чем подумать, — сказал Сталин.

— Я и не рассчитываю на немедленное решение, — поспешно добавил Черчилль. — Но… у нас будет перерыв. Несомненно, что за это время можно будет о многом подумать…

— Если сегодня нам нечего больше обсуждать, — сказал, как казалось, поглощенный до сих пор совсем иными мыслями Трумэн, — то я полагаю разумным передать и этот вопрос на рассмотрение наших министров.

— И заслушать их в пятницу, когда мы снова встретимся! — тут же добавил Черчилль.

Да, он произнес именно это местоимение: «мы». Не «когда снова соберется Конференция», не «когда ее участники снова будут в сборе», а «когда мы встретимся».

Что заключалось в этом «мы»? Бравада? Уверенность в своей победе на выборах? Кто знает…

Трумэн был готов уже закрыть заседание, однако Сталин упредил его.