Александр Чаковский - Победа

Он давно понял, что никакие личные отношения, никакое доброжелательство не в силах возобладать над тем, что является государственным секретом, заставить кого-то отступить от регламента, в котором до мельчайших деталей было расписано все, что касалось Конференции. И все-таки Воронов попробовал предпринять «обходной маневр»: поехать в Берлин, поискать там польского журналиста Османчика, с которым познакомился здесь, в Германии. И, может быть, через него выяснить хоть что-нибудь относительно польской делегации. Или поймать кого-нибудь из офицеров Войска Польского, часто приезжавших по делам в Карлсхорст, и выудить нужную информацию у них.

По дороге собирался на минуту-другую заехать в дом Вольфа — узнать, нет ли какой-либо записки от Чарли. Они договорились: поскольку для Брайта въезд в Бабельсберг закрыт, дом Вольфа станет для них своеобразным пунктом связи и обмена журналистскими новостями. Дружеские отношения между Вороновым и Брайтом восстановились полностью после той подстроенной Стюартом неофициальной, так сказать, пресс-конференции в «Подземелье». Воронову стало ясно, что Чарли затащил его туда без злого умысла и во время возникшей перепалки повел себя как добрый товарищ…

Но где же искать Османчика? Он мог находиться и в штабе командования польской армии, и в берлинском пресс-клубе, и в «Undergraunde»… А может быть, едет в поезде или летит в самолете вместе с делегацией своей страны? Последнее, впрочем, маловероятно: здешние драконовские правила относительно журналистов, наверное, распространялись и на него. Начинать поиски Османчика следовало с пресс-клуба.

— В Берлин-Целендорф, — сказал Воронов, устраиваясь на переднем сиденье «эмки» рядом со своим водителем Гвоздковым. — По пути заедем к Вольфам. На минутку.

На Чарли он тоже возлагал кое-какие надежды. Ведь у этого пройдохи особый нюх на сенсации. Не исключено, что он первым узнает о приезде поляков через свою возлюбленную Джейн — машинистку из американской делегации.

У дома 8 на Шопенгауэрштрассе Гвоздков затормозил машину. Воронов нажал кнопку дверного звонка. Он не надеялся застать в это дневное время самого Вольфа, но полагал, что Грета наверняка дома.

Однако дверь ему никто не открыл. Воронов позвонил снова, приблизив ухо к двери, чтобы убедиться — работает ли звонок. Заглушённый дверью звук звонка он все же услышал, но иных звуков не было. Значит, дома никого нет. Вспомнив, что у него есть свой ключ от этого дома, Воронов воспользовался им.

Да, внутри действительно никого не было. Что ж в этом удивительного? Вольф, очевидно, как всегда занят своей бесцельной работой на развалинах завода, а Грета, скорее всего, промышляет на черном рынке возле рейхстага или Бранденбургских ворот.

Странным показалось Воронову только одно: все шторы в доме были опущены. Дом вообще выглядел нежилым, но Воронов отметил это скорее подсознательно — ни Вольф, ни жена Вольфа сейчас совершенно не интересовали его. Он хотел знать только одно: нет ли для него записки от Чарли?

Обычно, если Вольфы хотели что-либо сообщить Воронову, то тоже оставляли записку на тумбочке в передней. Чаще всего это были высокопарные сообщения Греты насчет того, что дом их, «как всегда, к услугам хэрра майора».

Воронов включил свет в передней. Он не ошибся: на тумбочке лежало письмо. Да, именно не записка, а большой плотный конверт из серой шершавой бумаги, типичной для недавнего военного времени. На конверте большими аккуратными буквами было выведено: «ХЭРРУ ВОРОНОВУ М.» И внизу, в правом углу, уже мелкими буквами значилось: «От Германа Вольфа».

Конверт был тщательно заклеен, как если бы автор письма опасался чужих глаз.

Воронова охватило неосознанное волнение. Герман Вольф никогда не писал ему писем. Что там могло быть, в этом шершавом, тяжелом конверте? Отказ Воронову от квартиры, со ссылкой на приезд кого-либо из родственников? Или письмо имело отношение к тому, последнему разговору с Вольфом?

Не без труда надорвав слишком жесткий конверт, Воронов вытащил несколько исписанных листков, сложенных вдвое. Сразу обратил внимание на то, что письмо написано четкими, большими буквами, автор, по-видимому, беспокоился, что иностранцу будет трудно прочесть скоропись.

Воронов перешел к противоположной стене прихожей, где висела лампа под матерчатым абажурчиком, повернул выключатель и стал читать письмо.

«ГЛУБОКОУВАЖАЕМЫЙ ГОСПОДИН ВОРОНОВ!

КОГДА ВЫ ПРОЧТЕТЕ ЭТО ПИСЬМО, НАС ЗДЕСЬ, УЖЕ НЕ БУДЕТ. МЫ — ГРЕТА И Я — УЕХАЛИ НА ЗАПАД. МНЕ ТРУДНО БЫЛО НАПИСАТЬ ЭТУ ПОСЛЕДНЮЮ СТРОЧКУ, ПОТОМУ ЧТО Я ПОНИМАЮ, КАКОЙ ОСОБЫЙ СМЫСЛ ВЫ В НЕЙ ПОЧУВСТВУЕТЕ. НО Я ПОКОРНЕЙШЕ ПРОШУ, МАЙН ХЭРР, НЕ ПРИДАВАТЬ НАШЕМУ РЕШЕНИЮ НИКАКОГО ЗНАЧЕНИЯ, КРОМЕ ОДНОГО, ЕДИНСТВЕННО ПРАВИЛЬНОГО. Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ЖИТЬ БЕЗ РАБОТЫ. ЕСТЬ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ УСТАЮТ ОТ НЕЕ, А МЕНЯ МУЧАЕТ ФАКТИЧЕСКОЕ БЕЗДЕЛЬЕ, БЕСЦЕЛЬНОСТЬ ТОГО, ЧЕМ Я ЗАНИМАЮСЬ СЕЙЧАС. МНЕ СТЫДНО, ЧТО ВЫ ЗАСТАЛИ МЕНЯ ЗА ЭТОЙ „РАБОТОЙ“. МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО ДЛЯ НАС, НЕМЦЕВ, САМОЕ ГЛАВНОЕ В ЖИЗНИ ВСЕГДА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ВОЙНАХ, В ТОМ, ЧТОБЫ, КАК ГОВОРИЛ ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ ГИТЛЕР, „РАСШИРЯТЬ СВОЕ ЖИЗНЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО“. МНЕ НЕ БЫЛО ТЕСНО В МОЕМ ДОМЕ, ХВАТАЛО И ТЕХ НЕСКОЛЬКИХ МЕТРОВ ПЛОЩАДИ, КОТОРЫЕ ЗАНИМАЛ КОГДА-ТО МОЙ СТАНОК. А ПОТОМ, КОГДА Я СТАЛ МАСТЕРОМ ЦЕХА, МОИМ ПРОСТРАНСТВОМ СТАЛ ВЕСЬ ЦЕХ. МАЛО? МОЖЕТ БЫТЬ, ДЛЯ КОГО-ТО И МАЛО, А ПО МНЕ — В САМЫЙ РАЗ. Я ВСЕГДА СЧИТАЛ, ЧТО ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН ЖИТЬ „ВГЛУБЬ“, А НЕ „ВШИРЬ“. МОЙ БРАТ, ПОГИБШИЙ ЗА ТЫСЯЧИ КИЛОМЕТРОВ ОТ БЕРЛИНА, НАВЕРНОЕ, ТОЖЕ СОГЛАСИЛСЯ БЫ С ЭТИМ. Я ЗАВЕРЯЮ ВАС, ЧТО В ДУШЕ КАЖДОГО ПОДЛИННОГО НЕМЦА ТАИТСЯ ЖАЖДА ТРУДА. СТРАШНЫЕ ЛЮДИ — К НЕСЧАСТЬЮ, ОНИ ТОЖЕ БЫЛИ НЕМЦАМИ — МОГЛИ МНОГИХ ИЗ НАС ЗАСТАВИТЬ ИЛИ УГОВОРИТЬ УБИВАТЬ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ, ЗАМЕНИТЬ ОДИН ТРУД, ПОДЛИННЫЙ, ДРУГИМ, МНИМЫМ И КРОВАВЫМ. НО СЕЙЧАС, ПОЛУЧИВ СТОЛЬ УЖАСНЫЙ УРОК, МЫ ХОТИМ ТОЛЬКО ОДНОГО: ТРУДИТЬСЯ. Я ТРУДИЛСЯ ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ, ХОТЯ ТЕПЕРЬ СОЗНАЮ, ЧТО РЕЗУЛЬТАТЫ МОЕГО ТРУДА В РАЗНОЕ ВРЕМЯ БЫЛИ РАЗНЫМИ. И ВСЕ ЖЕ Я, ГЕРМАН ВОЛЬФ, ВСЮ СВОЮ СОЗНАТЕЛЬНУЮ ЖИЗНЬ ОСТАВАЛСЯ ЧЕЛОВЕКОМ ТРУДА. БЫЛ ПРОСТЫМ РАБОЧИМ, СТАЛ МАСТЕРОМ ЦЕХА. И ПОВЕРЬТЕ, — ЭТО НЕ ПОХВАЛЬБА, — ВЫСОКОКВАЛИФИЦИРОВАННЫМ МАСТЕРОМ. ПОДУМАЙТЕ, КАКОВО МНЕ, ЧЕЛОВЕКУ, УМЕЮЩЕМУ СОЗДАВАТЬ И НАЛАЖИВАТЬ СТАНКИ, ПРИВЫКШЕМУ ИМЕТЬ ДЕЛО С ЧЕРТЕЖАМИ, С ЦИРКУЛЕМ, ШТАНГЕЛЕМ И ДРУГИМИ ИЗМЕРИТЕЛЬНЫМИ ПРИБОРАМИ, КОПАТЬСЯ В ЖЕЛЕЗНОЙ РУХЛЯДИ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО МОИМ РУКАМ НЕТ ДРУГОГО ПРИМЕНЕНИЯ!