Григорий Коновалов - Истоки

— Часто купаюсь, оттого и чистый, — пошутил Александр.

Нарядную ветловую качалку, похожую на гнездышко, перенес он к себе. Сам купал маленького Костю, ловко держа скользкое тельце в жестких руках, кормить носил по регламенту, в соблюдении которого проявлял железную стойкость и неумолимость.

Уравновешенность, неторопливые речи парня, сдержанные движения его крупной и легкой фигуры вселяли в душу Светланы ясность и твердость. Зная, что Саша в доме, она чувствовала себя спокойнее.

Крик краснолицего малыша не трогал Александра: парень сидел у стола за книгами. Если Светлана или Лена хотели взять Костю на руки, Александр, хмуря брови, говорил:

— Не балуйте человека! Орет? Это единственная возможность у него заявлять о себе. У кого дети, у того и крик.

Лена гибкой лозой склонилась над младенцем, нежно воркуя:

— Миленький мой! Гуленька! — и, выпрямившись так порывисто, что на груди натянулась кофточка, бросила брату вызов: — А все-таки Костя чудесный!

— Комок мяса и слабых костей. Но мы сделаем из него человека.

— Ты не любишь этого крошку!

— Пока не за что. Не заслужил. А ты, Лена, любишь?

— Да, люблю! — вызывающе ответила сестра, как и многие девушки, считавшая, что способность чувствовать является исключительно способностью женщин. — Он такая крошка, такой маленький человечек, такой топсик!

Александр взял колыбель и пошел к дверям.

— Ты куда?

— К тебе в комнату отнесу.

— Этого не нужно. Зачем же? Я не умею с ним…

— Ты же любишь его безумно, у тебя ему будет лучше.

— Нет, нет! Ты все понимаешь очень упрощенно.

— Подхалимка, — все так же ровно сказал брат. — Безответственная. Не любишь его, но он ловко играет на твоих нервах, вот ты и подлизываешься к нему. Все женщины артистки, ломаки.

— Не стригись наголо, пожалей кудри. Без волос уж очень строгий вид у тебя. Недобрый…

— Хорошо, кудри пожалею, но и лохматым добрее я не буду.

— Ты подражаешь Юрию.

— А он мне.

Лена налетела на брата с кулаками, но вдруг обняла его и попросила:

— Не сердись на меня, пожалуйста.

Пристально, с недоверчивым вниманием посмотрел на нее Александр.

— Не понимаю женщин: добры они и красивы, по зачем же мучают людей? И ты, Ленка, будешь такая же?

— Сань, ты влюбился, да? — тихо спросила Лена.

Он ответил тоном обреченного:

— Как бы мне не жениться.

Вышел в сад на скамеечку под дубом и начал чертить по песку палочкой замысловатый узор. Подошла Светлана, села рядом.

— Думай, Саня, пока не поздно. Избегай тихоньких, ласковых, они — мох, а не женщины, — сказала она, проводя палочкой по готовым линиям узора. — Не умеют ни любить, ни ненавидеть. Вместо любви — привычка, привязанность, а ненависть не поднимается выше злости.

Налетел из Заволжья горячий ветер. Над головой зашумел листвою дуб, по дорожке, по плечам Светланы заметались золотистые блики. Александр растер ногой рисунок на песке, вздохнул.

— Ну, еще, еще говорите, Светлана Макаровна.

— Мужчины добиваются ласки да нежности, ну вот девки и прячут ум, щебечут и ломаются. С ними нужно как с товарищами спорить, вести себя попроще. Особенно умную не выбирай — умные башкой живут, а души-то в них нет. Баба без души, да с умной головой — страшная. Правда, и такие, как Марфа, тоже не для тебя: темная, глядишь на нее и ждешь всякое. Сама не знает, что сделает через минуту.

В этот день Александр не принес Светлане Костю на кормление в назначенный час. Она поднялась в светелку. Деверя там не было. Не явился он и к ужину…

Горячее, беспокойное желание сейчас же повидать Марфу Холодову овладело Александром мгновенно. Правда, и прежде он часто смотрел вечерами на далекие огни кумысолечебницы, где отдыхали Марфа и Рэм Солнцев, но не терял власти над собой. Теперь же, представляя себе ее глаза, блестевшие неверным блеском в сумеречных сенях, улыбающиеся губы, он досадовал на себя за свою обидную, почти собачью покорность перед ней.

«Надо поговорить с ней обо всем», — думал он сейчас, вкладывая в эту неопределенную фразу все то беспокойство и смутные томления, которые вызывала в нем Марфа. Он не замечал ни Волги, горевшей разноцветными огнями закатного солнца, ни стаи молодых утиных выводков, близко подпускавших лодку к себе. Забыл, что в лодке ружье, греб изо всех сил, откидываясь корпусом назад. Голая спина, искусанная мошкарой, обливалась потом, весла гнулись и скрипели. Дыхание становилось все короче и отрывистее. Сумерками обогнул островок, разжал онемевшие руки, и лодка с опущенными веслами, гонимая косым течением, врезалась в песчаную отмель.