Григорий Коновалов - Истоки

Жалко было мать. Постарела Любовь Андриановна, тихой, невыплаканной тоской темнели провалившиеся глаза, голос звучал хворо, нерешительно, и ходила она теперь нетвердо, боязливо сторонясь углов. Лена одна стирала белье, готовила обед, по утрам кормила отца и братьев. А когда мать слабела, Лена водила ее в баню, мыла и причесывала.

Горькой жалостью жалела Лена невестку…

Как-то за чаем Светлана мрачно поглядывала на Александра и Лену; они, усадив между собой Женю, горячо шепотом спорили.

— Если Гитлер полезет, рабочие свергнут его! — говорила Лена. — И дня не продержится, паразит припадочный.

— Заладила, как поп на клиросе! А дядя Матвей другое говорит: стоит заиграть военному оркестру, как у немца вырастают рога бодливого животного, копыта выбивают такт марша «Дранг нах Остен!».

— Ты с ума спятил! — выкрикнула Лена, вскакивая. — Посмотрите на него, мама! Как смеешь оскорблять немцев? Знаешь, кого они дали?

— О чем молодое поколение? — спросил Денис.

— Папа, Санька наш заразился от Рэма. Гнусно думает о рабочем классе Германии. Не верит, что они готовы умереть за Советский Союз. А я верю им, как тебе, как маме! — Лена нагнулась к брату, упираясь лбом в его лоб. — Знаешь, кого немцы дали?

— Многих и даже Гитлера. Дали много, а взяли того больше. Не оскорбляю, а сожалею: народ-вояка, а головы нет — коммунисты перебиты. Немцы попрут. А мы будем лупить каждого, токарь это или пекарь. Верно, Женя? — спросил Александр.

— Верно! И я сам пойду на фронт. И отомщу за отца!

— Ты будешь делать, что захочу я! По дорожке Крупновых не пущу. Уедем в деревню. Будешь учителем… Учителей не берут на войну, — быстро заговорила Светлана звенящим голосом, злобно поглядывая на Александра.

— Напрасно, Светлана Макаровна, вешаешь лапшу на его мозги. Он должен отомстить за отца. Это его право, — сказал Александр.

— Не смей кружить голову моему сыну! Не дам вам сына, не дам!

— Света, да что ты? Одумайся, что ты говоришь, — тихо сказала Любовь Андриановна.

— Вы, мамаша, невозможная мечтательница. До старости в облаках летаете, — сказала Светлана. — А люди кругом живут для себя. Для них идея — вроде «господи помилуй». Я ведь все вижу и знаю.

Светлану не перебивали: наконец-то заговорила, а то все молчала, оглушенная несчастьем.

— Мне даже обидно за Юру, — продолжала Светлана. — Столько лет ждал эту самую Юльку… Она небось не больно монашничала… рот не разевала. Ухари — отруби да брось — что Рэм, что Юлька. Смеется она над тобой, Юрий Денисович.

— Пусть смеется, все равно нельзя обрубать, — вдруг определенно и решительно сказал Александр. — Мне так эта Юлия понравилась больше всех. Не раз встречал ее у Рэма в общежитии. Меня тянет к Солнцевым, да. Пусть у Рэма душа косорылая, может, и у сестры его… взял черт бредень, перепутал, сучков понакидал… Все равно с такой расстанется только дурак или трус. Ну, чего ты, отец, усмехаешься? Не по мне простенькие да податливые. Скука! Настоящий человек гордый, за его любовь надо бороться.

Мать и отец переглянулись.

Юрий спокойно выдержал взгляды родных.

— Не любит она тебя, — сказала мать, — ну и мудрит.

Юрий взял суховатую, со вздутыми венами руку матери, потерся о нее щекой.

— Мама, вы не все знаете… Да и я не все знаю. Незрелую рябину не ломают.

— Вот как! Тогда горшок об горшок — и врозь, — сказал отец. — На родителя оглядывается она? А родитель-то пухнет. Не из того металла. Под блюмингом давно не был. Пустота внутри. Коррозии подвержен. Спроси у матери, как мы с ней…

Лене очень понравился ответ Юрия:

— Вы с маманей… У вас одно сердце.

«Молодец! Правильно!» — подумала Лена. Она встала, подошла сзади к Юрию, обняла его и спросила шепотом:

— И обрубить нельзя? — Не разжимая рук на его шее, заглянула в глаза. — Нельзя, значит…

— Помяните мое слово, батюшка, — обратилась Светлана к свекру. — Сашу тоже испортите. Замечтается и не заметит, как закрутит его эта хитрюга толстомясая, Марфутка Холодова. Да что, неправда, что ли? Юрий не клюнул, теперь Сашу обрабатывает. Миша почему не живет с нами? Фантазия одолела. И Костя был такой же: у меня одна пара туфель, а он только и знал, что самолеты, да книжки, да мировые вопросы. Женя пожил у вас — испортился. Выдумал испанок, стихи чудные. Пока не поздно, я возьмусь за него: пусть без воображения идет в жизнь.

— Нет, мама, хитрить я не умею и не буду! У каждого своя судьба. Пусть девчата учат, а мужчины должны защищать Родину. Если ты против меня, то я могу… я хочу, чтобы ты была… чтобы я мог тебя любить… тяжело, когда не могу…