Григорий Коновалов - Истоки

— А если вас, Агафон Иванович, беспокоит судьба майора, то я ничем не могу помочь. Я не маршал и не имею права производить их в высшие чины.

— Папа хотел знать ваше мнение, — попытался Валентин смягчить резкость слов Веры.

— Мнение? Мое? Разные, по-моему, бывают лейтенанты и разные девушки. Иной действительно и сам не способен к путному делу и жене своей мешает расти.

— Это почему же? — Агафон вскинул косые азиатские брови. В каждой черте его лица обнаженно выразились и стремление поставить в тупик дерзкую девчонку и невольное желание, чтобы она не смутилась: старик любил в людях стойкость, неподатливость.

— Да потому, вероятно, что природа без согласования с нами одаривает людей талантами и при этом не считается с полом, — закончила Вера с непонятной для себя твердостью. По телу ее пробегали мурашки, а похолодевшие пальцы будто примерзли к рюмке.

— Сознавайся, Агафон, крепкий орешек попался, а? — весело спросил генерал.

— Молодец! — решительно заявил Агафон. Он налил себе вина и выпил с молодыми.

Вспыхнула гирлянда лампочек.

Вера подошла к Крупновым.

— Саша, сколько же у вас братьев?

— У него братьев, как у Христа апостолов, — ответил Федор.

Вера попросила у Михаила прощения «за то глупое письмо». Заманчиво, волнующе веяло от нее запахом духов. Михаил чокнулся с ней, сказал, что письмо сжег, не читая. Вера слышала, как соседка Михаила, с пьяной развязностью заглядывая в его лицо, сказала:

— Ишь, какой скушный!.. Не брезгуй нами, вдовами.

— Я сам неженатый вдовец.

— Значит, невеста, не родясь, померла? Ха-ха-ха!

Макар Ясаков, потный и красный, ходил вокруг стола, держа в руках четверть. Наливая вино гармонистам, он припевал, подавляя гомон своим колокольным басом:

Когда его огромная фигура склонилась к Михаилу, соседка крикнула, отстраняя четверть:

— Нам послабее! — И горячо зашептала на ухо Михаилу: — Не пей много, по Волге кататься будем. Скажи Феде.

Наполнив все рюмки, Макар дал полную волю своему голосу:

Агафон Холодов снисходительно смеялся, а генерал Чоборцов, подкручивая усы, кричал:

— Песню-у давайте!

Федор пробежал пальцами по ладам баяна, предложил шутейно:

— Споем:

Агафон пригласил Веру на скамеечку, под рябину. Когда снова вернулись к столу, Валентин встревожился: жалким, растерянным было лицо девушки. Хотел поговорить с ней, но Вера сухо сказала:

— Я хочу побыть одна.

Он упорно смотрел на нее, молча требуя, чтобы уступила его просьбе или объяснила свой отказ. И впервые случилось так, что он потупился. Снова взглянул на нее — держала голову прямо, и глаза ее горели недобрым огнем.

«Тяжело будет жить этой девчурке», — думал в это время старик Холодов. Он радовался тому, что так удачно окончилась его небольшая, но очень ответственная «психологическая операция». Но сильнее этой радости была мечта, невозможная, по его убеждению, неосуществимая: из всех знакомых и родных ему женщин никого не хотел бы он так страстно иметь дочерью своей, как эту девушку в простеньком темно-синем платье, в босоножках.

В тетрадь в черном дерматиновом переплете Вера записала четким почерком:

«Агафон Иванович взял меня за руку и сказал сурово:

— Идите за мной!

А когда мы очутились с ним за кустами вишни, он долго смотрел на меня умными скучными глазами, потом заговорил. Слова его привожу почти в точности:

— Я принял вас за обыкновенную смазливую девчонку, и поэтому недружелюбно настроился к вам. Я был против женитьбы сына на вас. Теперь вижу, что вы особенная женщина (при этих словах я обрадовалась, чуть не заплакала), и поэтому я вдвойне против женитьбы. Прежде я думал только о судьбе сына, теперь думаю и о вашей судьбе. Вы способны на многое в жизни. Но если хотите достигнуть чего-либо, то начинайте это в молодости, дорожите свободой: она дается только один раз. Правда, ее можно обрести вторично, но уже ценой, быть может, несчастья других людей. Вы поняли меня?

Не сразу ответила я ему.

— Я понимаю только то, что вы хотите, — сказала я. — А что мне делать, не знаю.

Это было малодушие, может быть, отчаяние. Но я не хотела скрывать его. Холодов задумался, сорвал листок с дерева и растер в своих жестких пальцах.