Осторожный он человек, зять Джузеппе. О том и почерк свидетельствует — мелкий и робкий какой-то...
Доменико ответил:
«Приезжайте! Можешь не сомневаться, милость моя и его величества к хорошему работнику обеспечена. Мечтаю о прекрасном дне, когда в моём доме соберётся большая семья Трезини».
Усмехнулся и добавил:
«Подрядов для тебя в изобилии, ведь Петербург ещё не построен».
Я записал то, о чём поведали мне документы, а также камни, положенные основателями.
А теперь мне хочется, читатель, взять тебя за руку и выйти с тобой в город. Направимся прежде всего на Васильевский остров. Университетская набережная, 21, двухэтажный дом на высоком цоколе... Починок, переделок было много, и всё же можно разглядеть черты «образца для именитых».
Узнаем скромного «Андрея Екимыча»... Расширил он свой особняк против образца незначительно — окон по фасаду вместо семи девять, но ведь требовались помещения для школы, для модельной. Здесь часто бывал Пётр, сумевший разжечь талант безвестного фортификатора, скитавшегося по Европе.
Случай редкий — первое же творение зодчего стало эмблемой города, видной всему миру.
Время внесло одну существенную поправку: взамен малого шпиля на Петропавловской крепости давно появилась маковка. Стёрта «грот-мачта» — царская прихоть, огорчавшая зодчего.
Так же немыслим город без Адмиралтейства. Нынешнее здание, возведённое в начале прошлого века Захаровым [129] Захаров Андреян Дмитриевич (1761—1811) — русский архитектор, представитель классицизма, создатель здания Адмиралтейства в Петербурге (1806—1823) и многих других.
, покоится на старых сваях, забитых «работными». Двор, распахнутый некогда к Неве, застроен, но нетрудно убедиться — петровский П-образный план тот же. Сверкает «адмиралтейская игла», воспетая Пушкиным. Она и сегодня вторая доминанта Ленинграда, в перекличке с петропавловской.
Менее заметна третья — над Александро-Невской лаврой. Колокольня построена в конце XVIII века Старовым [130] Старов Иван Егорович (1745—1808) — русский архитектор, представитель классицизма XVIII в.
. После обширных переделок лишь некоторые фасады сохранили почерк Трезини. Почерк, поощрявшийся Петром, его расчётом и необходимостью исполнять городовое дело как можно быстрее, проще и дешевле...
Присмотрись, любознательный читатель! Почувствуй, как динамичен и чёток марш белых пилястров на красном фоне стен, и вообрази суровый строй русских полков, пробивавшихся к Балтике в зареве пожаров!
Леблонов дворец посреди острова с лучами-проспектами Пётр зачеркнул. Центр столицы — не резиденция монарха, а место его службы. Коллегии — ныне университет — внешне почти не изменились. Глядит на Неву Кунсткамера, по очертаниям такая же, как на старинных гравюрах, рядом — здание Академии наук, коренным образом переделанное. Площадь на Стрелке, намеченная Трезини, застроена почти вся — раскинулись библиотеки, исследовательские институты, музеи.
Стало быть, Стрелка отчасти исполняет своё назначение. Ведь Пётр желал иметь здесь, при себе, в соседстве с правительством очаги просвещения и науки.
Смерть царя была тяжёлым ударом для Трезини.
В последнюю пору своей жизни архитектор достраивал в крепости Комендантский дом — в нём теперь размещается Музей города. Возвёл Аннинский кавальер — внутренний подковообразный бастион позади бастиона Головкина, смотрящего на север.
Трезини умер 19 февраля 1734 года и похоронен у церкви Святого Сампсония, что на Выборгской стороне, — теперь проспект Карла Маркса.
Зять Джузеппе, тотчас по приезде в 1721 году, стал подручным мастером у тестя на отделке Коллегий, затем зданий вельможных, церковных, ведал кирпичными заводами и внёс некоторые улучшения.
Выдающимся творцом вырос ученик и друг Доменико — Михаил Земцов. Он только на девять лет пережил учителя. Печать крупного таланта на его зданиях. Церковь Симеона и Анны... Однозальная, с высокой колокольней и шпилем, она в основном вторит собору Петра и Павла, но в духе более праздничном.
Франция уже гасила изыски лепных обрамлений, и не случайно сотворчество Михаила Григорьевича с итальянцем Микетти, сыном невоздержанного патрицианского Рима. Летом 1723 года Микетти — видимо, не вынесший северного климата — уехал на родину, уступив поле деятельности русскому коллеге.
Лишь в 1724 году Михаил Григорьевич был признан «архитектором полным и действительным» с окладом в 550 рублей в год.
Читать дальше