Франсуа Бедарида - Черчилль

И, наконец, четвертый повод для размышлений: жизнь и поступки Черчилля так и остались бы для нас загадкой, если бы мы не помнили о том, что он был истым викторианцем, оказавшимся (или «заблудившимся», как говорят некоторые острословы) в XX веке. Да и неудивительно, что викторианские взгляды и обычаи так глубоко укоренились в его душе, ведь двадцать семь лет — больше четверти своей жизни — он был подданным заботливой королевы Виктории. Черчиллю довелось увидеть и порадоваться последним лучам заходящего солнца Империи. Он тогда еще не принимал такого деятельного участия в государственных делах, но уже был истинным патриотом и защищал честь британского флага в самых горячих точках Империи — на северо-западной границе Индии, в Египте, Судане, Южной Африке...

Впрочем, Черчилль никогда и не скрывал своей ностальгии по тем счастливым временам, которые, наверное, не зря называли «прекрасной эпохой» и которые он сравнивал с правлением римских императоров Антониев. «Я — дитя викторианской эпохи, — признался Черчилль в своей автобиографии. — Именно тогда основы нашего государства обрели прочность, именно тогда мы возглавили мировую торговлю и сделались хозяевами мирового океана, именно тогда в нашей душе постоянно крепло сознание величия нашей Империи и нашего долга ее сохранить» [441] См. У. Черчилль, My Early Life, предисловие. . По словам Джона Колвилла, Черчилль остановил бы время, если бы это было в его силах, — после одной удавшейся на славу вечеринки Черчилль повторил слова Фауста: «Мгновение, повремени!» Вот как это прокомментировал консерватор Лео Эмери, отличавшийся завидной проницательностью: «Я всегда считал, что ключ к разгадке Уинстона в том, что он — викторианец, он воображает, что политика нисколько не изменилась со времен его отца, и не способен понять современных веяний. Этот печальный и простой факт еще не стал очевидным лишь благодаря его красноречию и жизненной силе» [442] Цитата приведена Робертом Родсом Джеймсом в очерке «The Politician», опубликованном в сборнике Э. Дж. П. Тэйлора Four Faces and the Man, London, Allen Lane, 1969 г., с. 89. . Забавным символом верности Черчилля обычаям прошлого была его привычка спрашивать: «Кучер на козлах?» — что означало: «На месте ли шофер?» Даже став премьер-министром, Черчилль не отказался от этой привычки. И это еще далеко не все — например, он неизменно называл Стамбул Константинополем, а Иран — Персией...

Что касается политической философии Черчилля, то его верность заветам прошлого, наследию предков, боязнь совершить поступок, недостойный рыцаря славной викторианской эпохи, во многом объясняют его поведение и стратегию. В последние недели войны он написал Клемми, немного разочарованный, но еще не переступивший порога отчаяния: «Мы должны сохранить эту огромную Империю, от которой нам нет никакого проку и за которую нас осуждают и даже оскорбляют наши же соотечественники, не говоря уже об остальном мире. (...) Несмотря ни на что, я чувствую в себе все растущее желание продолжать борьбу. Пока я у руля, я не дам спустить флаг» [443] Письмо У. Черчилля Клементине Черчилль (письмо написано на Мальте 1 февраля 1945 г.): см. Мэри Сомс, Speaking for Themselves: the Personal Letters of Winston and Clementine Churchill, London, Doubleday, 1998 г., с. 512. .

Коротко говоря, для того чтобы определить реальное место Черчилля в истории, нужно помнить, что расцвет его карьеры пришелся, вне всякого сомнения, на пять лет Второй мировой войны. Понять, сколь важную роль он сыграл в тех событиях, можно, если обратить особое внимание на такие факторы. Как мы уже знаем, Черчилль весь состоял из противоречий. Аристократ, «исповедовавший» демократию, националист и романтик... При этом Черчилль обладал завидной силой воли, с детства блистал множеством талантов, был то Кассандрой, то Периклом, то Цезарем, то Орфеем, то Питтом, то Вашингтоном. Нередко он совершал ошибки, не уступавшие по значимости масштабу его талантов, — настолько органично вплетались в его характер достоинства и недостатки. Вот почему одинокий «пророк» смог стать суровым лидером воюющей державы, а старый, отставший от века империалист — спасителем своей страны и защитником свободы всего мира.

Вот почему — и здесь мы переходим к другому фактору — в 1940 году Уинстон Черчилль выступил в роли посланца судьбы, он был человеком столь же исключительным, сколь исключительным был тот исторический момент. Он не только сплотил и вселил бодрость в свою страну, оставшуюся один на один с врагом, он не только вдохновил свой народ на борьбу, что было бы не под силу никакому другому премьер-министру, — он привел Соединенное Королевство к победе благодаря умелому руководству антигитлеровской коалицией, созданной его же стараниями. Конечно, его романтическое представление о войне не вязалось с сугубо прагматическим характером промышленных войн XX века. Тем не менее в 1940 году, как он сам написал незадолго до этого в биографии своего предка герцога Мальборо, решение родилось «в глазах, в мозгу и в сердце одного человека», поскольку «сфинксу войны лишь гений может дать верный ответ». Словом, «ни учение, ни опыт не могут сделать человека гениальным».