Борис Алмазов - Ермак

Духи предков слушают тебя! — перевел остяк, знавший русский язык.

Спроси, вернемся ли мы обратно.

Вижу остров, вижу много людей на острове... Они ждут вас.

Шаман плясал, заходясь в странных судорогах.

Ну вот, — успокоенно сказал Ермак. — Это Карачин-остров. Вернемся.

И уже на струге спросил его Кольцо:

А чо ж ты не спросил, на Русь-то вернемся in, нет?

— Запамятовал! — сказал беспечно Ермак и серьезно добавил: — А куды вертаться-то? К кому?

Осенним утром под мелким моросящим дождем по Владимирской дороге в Москву вошел обоз из двадцати телег. Обочь телег, укрытых рядном и шкурами, вышагивали вооруженные до зубов казаки. Были они обветренны, черны лицами от солнца, в совершенно истоптанных сапогах. И встречные гадали: что в телегах и из какого далека вышагивают эти молчаливые крепкие люди.

Разглядывая подорожные грамоты, стрельцы чесали затылки:

— Мать честная! Следуют из Сибири-города, Черезкаменным путем на Пустозерск, на Вологду, до Москвы... А где это, Сибирь-город? И путь Черезкаменный? — однако пропускали.

Москва встретила сибиряков колокольным звоном, тучей галок, дымом печных труб и вонью давно не чищенных отхожих мест. Народ копошился по домашности, в лавках сидели одутловатые от неподвижности купцы. Мастеровой люд привычно ковырялся в мастерских. И над всем этим чернел сохранявший следы татарского приступа Кремль.

За полтора года, что прошли со времени прошлого пребывания в Москве казаков, она еще более обеднела. Нищие сидели по улицам толпами. На папертях церквей дрались и толкались увечные.

Казаки отыскали дом Алима и были встречены им с распростертыми объятиями и слезами подросшего Якимки, который кинулся навстречу, чая увидеть своего крестного — Ермака, и, не найдя его, не таясь, заревел. Казаки были предупреждены, чтобы по вечерам поодиночке и без оружия не ходили — татей на Москве развелось столько, что стрелецкие караулы пришлось городским властям увеличить до числа совершенно немыслимого — до восьми человек. Меньшим числом было ходить опасно — шайки ночных норов иногда насчитывали по несколько десятков сильных и вооруженных бойцов.

Москва пожинала плоды проигранной войны.

Была потеряна вся Прибалтика, выход к Балтийскому морю. По переговорам в Яме Запольском 15 января 1582 года, в которых принимал участие иезуит Антонио Поссевино, Россия уступила Польше все свои владения в Ливонии, включая крепость Юрьев и порт Пернов. Баторий вернул взятые им и начисто разграбленные Великие Луки, Холм, Невель, Велиж, но не отдал Полоцка. Русские были готовы заключить мир на любых условиях — война на несколько фронтов делала возможной гибель державы.

План, выдвинутый Швецией, — о полном разгроме и расчленении Русского государства, затрещал по швам. Но, подстрекаемые и побуждаемые Ногайской ордой, народы Поволжья подняли грандиозное восстание, длившееся три года. Воистину, Большая Казанская война вынудила начать мирные переговоры со шведами, которым по Плюсскому договору в августе 1583 года отошли Корела, Ивангород, Копо-рье, Ям с уездами... Так закончилась двадцатипятилетняя Ливонская война; положение в стране было таким, что казалось, Россия никогда не оправится после поражения. Дни Царя и дни державы — сочтены.

Казаки в своих диковинных драных кафтанах, в растоптанной обувке тщетно ходили по приказам, пытаясь попасть хоть к какому-нибудь важному лицу, способному принять от них весть о победе над Кучумом в Сибири. Увы! В приказах царили уныние и запустение — казаков гнали отовсюду в три шеи...

Не единожды Черкас и Болдырь перешептывались а не собираются ли казачки пропить мягкую казну в кружалах да уйти на Дон? Но это были напрасные опасения. Черкас ловил себя на том, что от прежних удалых и лихих казаков не осталось и следа. Их скуластые, обтянутые желтой кожей лица скорее стали напоминать монашеские, чем лица воев и удальцом. Выражение смертельной усталости и тоски читалось у каждого в глубоко запавших глазах. Прошагавшие и проплывшие на веслах полстраны, вернувшиеся из таких мест, где ни разу не ступала нога европейца, дравшиеся с невиданным числом супротивников, где на каждого приходилось больше трех десятков вооруженных врагов, казаки сильно изменились. В них остались силы, только чтобы доползти до ближайшей церкви и там, упав на колени, молить Всеблагого и Всемилостивого о скорой кончине. Казаки вымотались за полгода и устали смертельно. Казалось, в них умерли все желания и все страсти. И непонятно было, откуда Болдырь и Черкас каждое утро берут силы, чтобы опять и опять подыматься, снаряжаться и обивать пороги неприступных приказов, где гласу человеческому не внемлют и слов не разумеют.