Джон Уильямс - Август

После завершения ритуала посвящения Юл Антоний подошел вплотную к ложе и сказал, обращаясь к императору:

— Я присоединюсь к вам позже, как только разделаюсь с делами на старте.

Император согласно кивнул; на лице его было написано удовольствие.

— Антоний хорошо знает и лошадей и возниц. К нему стоит прислушаться, если хочешь хоть немного разбираться в гонках на колесницах, — сказал он, обернувшись ко мне.

Вынужден тебе признаться, мой дорогой Секст, что нравы великих мира сего вне моего понимания: самый могущественный человек на свете император Октавий Цезарь в этот момент, казалось бы, ничем, кроме предстоящего развлечения, больше не интересовался; с сыном человека, которого он победил в войне и заставил покончить с собой, он держался очень естественно, тепло и дружелюбно; со мной говорил так, как будто мы оба были самыми обычными гражданами. Помнится, у меня даже было промелькнула мысль о поэме, но так же быстро я отринул ее. Гораций, без сомнения, написал бы что — нибудь в подобном роде, но мне (нам) это как-то не с руки.

Юл Антоний ушел в дальний конец арены и скоро появился за загородкой над стартовым барьером. Толпа взревела, Юл Антоний сделал знак рукой и, взглянув вниз на выстроившиеся в ряд колесницы, взмахнул белым платком; служители опустили барьер, и окутанные облаком пыли колесницы сорвались с места.

Я украдкой бросил взгляд на императора и с удивлением обнаружил, что он, похоже, потерял всякий интерес к развертывающемуся зрелищу, не успело оно начаться. Он, заметив мой вопросительный взгляд, объяснил:

— На первый заезд умные люди не ставят. Участие в процессии делает лошадей слишком нервными, чтобы они могли проявить себя по-настоящему.

Я согласно кивнул, как будто его слова для меня что-то значили.

Не успели колесницы закончить пять из семи кругов первого заезда, как Юл Антоний присоединился к нам. Он, похоже, знал большинство людей в нашей ложе, ибо непринужденно кивал в ответ на их приветствия, называя некоторых по имени. Он занял место между императором и Юлией, и скоро они все трое бились друг с другом об заклад и весело смеялись.

День начал клониться к вечеру, когда слуги снова стали разносить еду и вино и раздавать влажные салфетки, которыми мы вытерли пыль, осевшую на наших лицах. Император делал ставки в каждом заезде, порой играя против нескольких человек кряду; проигрывал он без огорчения, но когда выигрывал, то не скрывал своего ликования. Перед последним заездом Юл Антоний поднялся со своего места и, извинившись, сообщил, что вынужден нас покинуть, так как его призывают к себе обязанности распорядителя на старте. Он попрощался со мной, выразив надежду на встречу в будущем, раскланялся с императором и отвесил глубокий поклон Юлии, в котором я усмотрел некую нарочитость и скрытую иронию. В ответ она рассмеялась, закинув назад голову.

Император нахмурился, но ничего не сказал. Вскоре после этого, когда весь народ уже покинул цирк, проследовали к выходу и мы. Многие из нашей компании провели остаток вечера в доме Семпрония Гракха, где мне раскрылось значение той немой сцены между Юлом Антонием и дочерью императора, свидетелем которой я стал. Сама Юлия объяснила мне, что к чему.

Муж Юлии, Марк Агриппа, был когда-то женат на молодой Марцелле, дочери сестры императора Октавии; когда Юлия овдовела, он по настоянию императора развелся с Марцеллой и женился на Юлии, а совсем недавно Юл Антоний женился на той самой Марцелле, что была до того женой Марка Агриппы.

— Все это довольно запутанно, — сказал я, запинаясь.

— Вовсе нет, — возразила Юлия. — У моего отца все записано, так что всегда можно справиться, кто на ком женат.

Вот так, мой дорогой Секст, и прошел этот мой день. Я видел старое, был свидетелем нового и могу смело сказать, что Рим снова становится местом, где можно жить.

Дневник Юлии, Пандатерия (4 год после Р. Х.)

Мне не позволяется ни капли вина, а еда моя — грубая пища селянина, состоящая из черного хлеба, сушеных овощей и соленой рыбы. Я даже приобрела привычки бедняков: в конце дня я обмываюсь и затем сажусь за скромный ужин. Иногда мы с матерью ужинаем вместе, но обычно я предпочитаю есть в одиночестве за моим столом возле окна, откуда мне видно море, накатывающееся на берег с вечерним приливом.

Я научилась ценить простую прелесть этого грубого зернистого хлеба, кое — как выпекаемого моей немой служанкой, с его земляным привкусом, усугубляемым холодной родниковой водой, которая служит мне вместо вина. Когда я ем его, я думаю о сотнях и сотнях тысяч бедняков и рабов, живших на этом свете до меня, — сумели ли они найти удовольствие в этой незамысловатой пище, как это удалось мне? Или вкус ее был для них навсегда отравлен мечтами о яствах, которыми они могли бы наслаждаться? Пожалуй, лучше всего пройти этот путь, как я: от самых дорогих и экзотических кушаний — к предельно простым. Вчера вечером, сидя за тем самым столом, за которым я пишу эти строки, я пыталась припомнить вкус и ощущения от тех блюд — и не могла. И вот в попытке воспроизвести то, что мне никогда уже не доведется испытать, я вспомнила один вечер на вилле Семпрония Гракха.