Герман Герстнер - Братья Гримм

В конце ноября у него на спине образовался фурункул. Ничего опасного в этом, казалось, не было, и Вильгельм мог сидя продолжать работу. Без каких-либо серьезных опасений Якоб уехал 3 декабря в Гамбург, а 5 декабря он получил тревожную телеграмму и вернулся в Берлин. И увидел Вильгельма в тяжелом состоянии. Хирургическое вмешательство не помогло. Поднялась высокая температура. В ночь с 15 на 16 декабря Вильгельм не приходил в сознание. Якоб дежурил у постели брата, сидел в кресле у его изголовья и прислушивался к дыханию больного. Еще раз к Вильгельму полностью возвратилось сознание. Он взглянул на Якоба, но принял его за портрет брата и подумал, что портрет действительно схож с оригиналом. Здесь были все члены семьи. Вильгельм узнал их. Утром своего последнего дня он говорил как бы в полусне, его лихорадило, и все-таки ему удавалось, по словам Якоба, «высказывать в безукоризненной форме благороднейшие мысли о великом и прекрасном». 16 декабря, около трех часов дня паралич легких прекратил его мучения.

Дубовый гроб стоял в доме на улице Линкштрассе, в кабинете, где он скончался. Книги, которыми Вильгельм пользовался совсем недавно, были открыты. Чернильница, перья и бумага для записи — все оставалось, как было при жизни. Со стен глядели портреты людей, которые много значили для умершего. Было много венков от друзей.

Утром 20 декабря от дома похоронная процессия направилась на берлинское кладбище при церкви св. Матфея. За гробом следовали члены семьи, друзья, коллеги, ученые. Был холодный, ветреный декабрьский день. Якоб шел между сыновьями своего брата, Германом и Рудольфом. Когда гроб опустили, Якоб нагнулся, взял горсть земли и бросил в могилу. В этот страшный и горький час прощания он держался мужественно.

Он был глубоко потрясен, но проявлял завидную выдержку, так как знал, что пройдет еще немного времени, и смерть оторвет и его от работы. Он записал в семейный дневник: «Через недолгое время я последую за дорогим мне братом и лягу рядом с ним — так же, как я был с ним рядом почти всю жизнь».

Смерть Вильгельма отозвалась глубокой болью во всех немецких землях. О том сообщали газеты и журналы, со всех сторон в Берлин шли письма. Гервинус, один из членов «геттингенской семерки», был на похоронах. Дальман писал: «Смерть дорогого друга Вильгельма Гримма поразила меня». Отозвался и Людвиг Уланд: «Известие о смерти застало меня как раз в то время, когда передо мной лежала превосходная книга о немецких героических сказаниях, которая стала моим постоянным и самым верным советчиком в изучении этого вида литературы».

Герман написал некролог в газете «Vossische Zeitung». В нем были такие слова: «Если говорить о том, что мы в нем ценим и что мы в его лице потеряли, так это человека, который с неутомимой энергией прославлял Германию. И сделал он для этого немало. Ему было почти 74 года, и он имел право уйти на покой. Он шел от книги к книге, ни одного дня не проводя без пользы. Детские сказки, датские песни, которые он перевел, немецкие героические сказания, издания древних стихотворений, академические статьи, наконец, его участие в большом «Словаре немецкого языка» — все это листья венка, который украшает его лик. Было бы несправедливо требовать, чтобы он и дальше продолжал без устали трудиться над ними. И ему посчастливилось испытать радость завершения. Как раз, когда он только что слег в короткой, но тяжелой болезни, был закончен раздел словаря, посвященный букве D, который он взял на себя...

Но кто из его близких не думает сейчас обо всем этом иначе, как о посторонних вещах — ведь есть вещи несравненно более высокие, заполняющие наши воспоминания. Они вспоминают сейчас его мягкость, спокойствие, справедливость и приветливость, которыми он окружил себя, будто живительным, чистым воздухом, отравить который не могло ничто... Добросовестность, с которой он стремился завершить свои труды, распространялась буквально на все и в любых условиях... Вильгельм Гримм был благородным человеком в лучшем смысле этого слова. Как он тонко воспринимал в сказках поэзию народа и запечатлевал ее в словах... как естественно умел он в самых маленьких рассказах выразить естественную сторону вещей. В его строгих научных трудах и статьях популярного характера, выступлениях, письмах — повсюду сталкиваемся мы с неизменной радостью созерцания и с неизменным умением удачно выражать результаты этого созерцания... Мир стал беднее на одного человека, но на его место приходят другие. Его друзья утешатся и с годами будут реже вспоминать о нем. Но тем более чистым они будут видеть перед собой его образ. Все, что он сделал, будет больше и больше концентрироваться лишь в его имени. Пока существует немецкий язык, на котором мы говорим, до тех пор имя Вильгельма Гримма будет словом, которое обозначает благородного человека, вся жизнь и силы которого были посвящены народу».