Аркадий Савеличев - Генерал террора

— Не знаю, Борис Викторович... Ваше мнение?

— Мнение простое — подождать. Глядите!

Вместо того чтобы сразу развернуться в боевые порядки и атаковать давно преследуемый, запертый в ловушке эскадрон, красные кучей собрались на одном из холмов. Митинг! Нашли время! Один за другим на снарядные ящики вспрыгивали ораторы, воинственно размахивали руками, явно подражая своим вождям. На задворки деревни заносило сочное, дружное «ура». Очевидно, обсуждали, как лучше одним махом прикончить гидру контрреволюции...

К капитану Вендславскому уже совались нетерпеливые головы:

— Вдарим?!

Капитан смотрел на Савинкова. Тот улыбался:

— Ещё не дозрели.

Когда под громоподобное «ура» все полезли общей кучей на ораторов, он кивнул.

Капитан разорвал напряжённую тишину только единым словом:

— Пулемёты!

Хорошо, дружно заработали замаскированные пулемёты. А по такой кучной цели, да с близкого расстояния — чего же лучше! Ударили и обе пушечки по паровозу. Через несколько минут весь холм был покрыт человеческими телами, а бронепоезд задним ходом начал отступать. Там, видно, и было штабное начальство. Затормозив постыдный бег, по деревне ударили орудия. Но ведь и белые пушечки не молчали; унтер Посохин оказался молодцом: с нескольких выстрелов зажёг первый вагон. По степи дул сильный ветер, пламя сейчас же перебросилось на следующие вагоны. Машинист, видимо, уже никому не подчинялся: дал полный ход. Хоть и железо, но всё наспех наклёпано, а внутри-то деревянные вагоны царских времён. Как бочки гудели! Рассыпая по всей степи искры, скрипучее страшило уже и не отстреливалось — просто удирало за поворот. Пехота даже не успела попрыгать в вагоны.

— К сёдлам! — была привычная команда.

Вылетевшая из оврага конница доделала то, что не успели пулемёты.

Вендславский и Савинков тоже поскакали.

Выстрелов почти не было. Эскадронцы рубили побросавшую винтовки, мёртвую от паники пехтуру...

Но всё ли побросали?

И единой пули оказалось достаточно для прошедшего все фронты капитана Вендславского. Он не слетел с седла, в очередной раз занося окровавленную саблю, — просто ткнулся в гриву своего вороного...

Когда Савинков подскакал, ему осталось только закрыть глаза капитану и после минутного раздумья объявить:

— Теперь — слушать мою команду!

Вдалеке поднималось облако во весь степной окоём. Ясно, пылила красная конница. За эти дни Савинков познал: там не такие дураки, как в бронепоезде. Надо было, по возможности скрытно, отходить к Казани. Последнее неизбежное отступление...

От этого ли ощущения, от ветра ли степного Савинков зябко передёрнул плечами. Свою шинель он где-то потерял. Был в одном привычном френче без погон и без всяких нашивок. Раздевать капитана не решился — кивнул, чтоб его привязали к седлу и лошадь взяли в повод. Сам — в кучу трупов; некоторые ещё шевелились. Он не думал добивать, хотя пуля в капитана вылетела из этой свалки. Но пойди разберись — чья! Не ему судить. Это дело Господа Бога. Нужна шинель. Он выбрал, которая почище — значит, от пули, не от сабли. После сабли шинель стыдно надевать. Встряхнул, застегнулся, глянул на приближающееся пыльное марево — и повторил команду капитана Вендславского:

— К сёдлам!

Капитан со своего седла утвердительно кивнул чубатой головой... Фуражка слетела, поднимать было некогда. Дай Бог ноги!

Эскадрон уходил по оврагу, по которому и пришёл сюда.

Сдав полковнику Каппелю остатки потрёпанного — при отступлении и обратном прорыве на свою сторону, — чего там, жалкие остатки боевого эскадрона, Савинков с одним Флегонтом Клепиковым окольными путями вернулся в Казань.

Там уже был и Деренталь с вездесущей Любовью Ефимовной. Они посмеялись над телеграммой.

— Как мило с вашей стороны, Борис Викторович, — она с выжидательной улыбкой.

— Как кнутом нас подстегнуло, — он более сдержанно.

Они плохо понимали, что происходит в окружённой красными Казани. В переполненной эсеровскими болтунами и одряхлевшими монархистами Самаре. Да и вообще во всей несчастной России...

Любовь Ефимовна посетовала:

— Приличной шляпки в этой татарской Казани не найдёшь!

Саша своё:

— Я не могу пить здешнее дрянное вино. Я не могу есть с утра до ночи баранину. В конце концов, у меня печень.

Савинков смерил его убийственным взглядом:

— Не надо баранины. Не надо вина. Сегодня же отправляйтесь дальше, в Уфу.

— А как же я... совсем раздетая?! — ужаснулась Любовь Ефимовна.