Лев Яковлев - Романтичный наш император

— Прошу…

Подсадив свою спутницу, он, прежде чем прикрыть дверь, спросил негромко:

— Куда скажете ехать? — И лишь по ответу ее, услышав голос с мягким чухонским акцентом, понял все и едва не рассмеялся.

— На биржу…

— Барышня, да к чему же вам ночью-то на биржу?

— А я ночую там, — просто, без запинки ответила она, откидывая с головы накидку.

— Надо полагать, отец с матерью тоже? Отходники? Откуда, чьи?

— Из Вызу. Вольные. А отца с матерью нет.

— Не врешь? Смотри, справлюсь, коли крепостная…

— Правда, вольные! В Вызу и нет крепостных, мы по грамоте…

— Ладно. Зачем тебе на биржу? Лет-то сколько?

— Четырнадцать.

— Служила у кого?

— Нет. Вторником приехала, с нашими, рыбу привезли. Если не устроюсь, пока распродадут, вернусь с ними.

— Хорошо. Поедешь ко мне.

— Правда? Служить возьмете? Я и варить умею, и хлеб печь, проверьте!

— Служить. Хлеб печь. Бумага есть у тебя?

Девушка, дернув шаль от груди, достала торопливо сверточек, протянула. Ливен, прибавив в фонаре света, поднес поближе, развернул, взгляделся. Окликнул кучера:

— Домой!

…Утром, проснувшись от поскребывания у двери, Христофор Андреевич потянулся сладко, спустил ноги на прохладный пол, поискав шлепанцы, встал. Отпил из стоящего на столике бокала, потянулся еще, разводя широко руки, и, наклонившись, подхватил в ладони раскинувшиеся поверх одеяла пышные светлые волосы, подбросил, с острым наслаждением ладонями ощутив их мягкое падение; коснулся осторожно теплого виска девушки. В дверь постучали снова, громче.

— Что надо? — бросил он резко в лицо камердинера, отворяя.

— Христофор Андреевич, Шарлотта Карловна приехали, ждут.

— Ладно, сейчас.

Помедлив мгновение, рассуждая — не одеться ли, он, усмехнувшись, прикрыл дверь за собой и, как был в халате, сошел вниз, в гостиную.

— Вы обещались быть у меня с утра.

— Простите Бога ради. Который час?

— Начало одиннадцатого.

— Право, я, видно, слегка простудился по вчерашней сырой погоде, чувствовал себя неважно и проснулся только что.

— Поздно вернулись из клуба?

— Нет, я был в балете. Показалось душно, и я велел ехать помедленнее. Этот невский ветер…

— Да, разумеется. Сегодня я говорила о вас с государем. Он подписал.

— Бог мой, что?!

— Назначение генерал-адъютантом.

Он приник к руке матери, медленно поднял на нее изменившееся, дрожащее лицо:

— Я… Это больше, чем мыслимо было ожидать.

— Не думаю. Впрочем, довольно, чтобы вы занялись делом. Мне пора. Будете вечером?

— Да, конечно. Благодарю!

Христофор Андреевич склонился еще раз к руке матери, проводил ее до дверей. Вернулся к столу, взял было трубку с длинным чубуком и, отбросив решительно, развевая полы халата, пошел стремительно к двери, взбежал по лестнице. В спальне все было так же тихо, полутемно; он раздернул шторы, вгляделся в радужно-светлое, сонное лицо на подушке и, раскинув широко руки, упал в постель.

Весной Павел поехал снова в Москву. Семью не брал; дел выдалось мало, довольно времени — ходить знакомыми переходами Кремля, вспоминать…

Москва года прошлого, счастливая Москва его коронации, наплывала на давнюю, полную слухов и заговоров, зреющей пугачевщины, холерную. Алые драпри сокрыли стены — пожелай государь, затянули бы ими храмы, площади, пригородные села — Голутвино, Люберцы… Застонав глухо, метнулся по комнате. Хорошо, что в этот приезд можно было не брать женщин, никто не докучал ему, как год назад, жалобами на тесноту покоев и дурной вид из окон. Довольно, что сердце сдавливаег от стоялой сырости — воздух здесь не как петербургский, пронизанный морской солью, ломкий над гранитными уступами набережных.

А ввечеру был бал; третий, последний. Два предыдущих у Павла оставили глухое раздражение — слишком много жеманниц, сплошь и рядом перехватывал он сообщническое переглядывание, за которым чудилось торопливое, жадное дыхание ночи; слишком много шума, оркестр следовало бы засадить за учение нотам. Не ждал он ничего и в этот вечер, оглядывая пересмеивающихся па балконе музыкантов, сплетничающих, едва не сдвигая стулья в кружок, женщин, по-павлипьи расхаживающих сангвинических московских дворян. Открыв бал, император, натянуто-милостиво улыбаясь, прошел к ломберным столам, хмуро оглядел играющих — и обернулся раздраженно, спиной почувствовав чей-то пристальный взгляд.

Глаза эти, темные, бархатные, помнил он очень хорошо. Девушку представляли в дни коронационных торжеств; помнилась даже фамилия — Лопухина.