Лев Яковлев - Романтичный наш император

— Довольно! Вы рапорт делаете или проповедь читаете? /

— Ваше величество, о государстве радею!

— Ладно. Где донесение у вас?

— Свидетелей троих имею, из солдат. И слышал сам, затаясь вечером в палатке.

Молча, пристально Павел посмотрел ему прямо в глаза.

— Осуждали устав воинский, поминая прежнюю службу, у Потемкина. Сетовали, что, мол, солдат нынче в штиблеты обут, будто барин, а в казарму заперт, точно вор; стало быть, поступлеио с ним как только с банкротом поступают, не иначе как задолжал Отечеству. Задолжал, говорят. — Толстой понизил голос, хоть в зале не было никого, кроме застывшего у самых дверей Репнина. — С шестьдесят второго года, что обещано. Один раз гвардия Россию избавила от прусской дури… простите, ваше величество, повторяю, как слышал.

— Дальше.

— Раз избавила, да не так. А теперь бы, разом, и от иного зла освободиться, как у французов, ассамблею составить, в которой каждый бы голос имел о делах общих.

— Кто слышал это, кроме вас?

— Этих слов — никто. С солдатами они про устав говорили, а это меж собой. Я из палатки отослал тех, что привели меня.

— Хорошо. Бумаги о сем не пишите. Идите. Выходя с деревянным лицом, негромко сказал вытянувшемуся Репнину:

— Спасибо, Николай Васильевич, маневры проведены вами образцово.

В коридоре ему не хватило воздуха. Плечом опершись о стену, обернулся, не смотрит ли кто, вытер пот с висков. Медленно, тяжело ступая, добрался до лестницы, сипло выдохнул грохнувшему в пол прикладом караульному:

— Графа Аракчеева во двор.

Дождь все не кончался, и Алексей Андреевич, увидев государя в окно, вышел к нему с накидкой, но, встретившись взглядом, вытянулся, обвесив на руке клетчатую ткань.

— Что полагаете вы о благонадежности солдат полка вашего?

— Государь, дух потемкинский не сразу выбьешь, но на маневрах этих доволен я исправностью, старанием большинства.

— О Чиркове что скажете?

— Не припоминаю. Видно, без выговоров у меня ходит.

— А Рахманов?

— Этот плечо тянет. Трижды тростью вправлял его в строй, разумеет тяжело.

— Плечо тянет? Сквозь строй, обоих! Немедля!

Втянув голову в плечи, Аракчеев исподлобья глянул на императора, развернулся четко, шлепнув штиблетами по воде, и, разбрызгивая лужи, зашагал к крыльцу.

…Выйдя за караул, Павел закинул руки за спину, сгорбился. Брел, не разбирая дороги, исхоженными бессчетно местами, уголком глаза примечая багрец разбросанных по кустам ягод, свежую зелень мха у края топи. На торопливые шаги сзади обернулся резко; стиснув зубы, вгляделся и замер, уставясь в землю меж кончиками носков сапог.

Нелидова почти бежала; спутник ее, повинуясь взмаху женщины, отстал в полусотне шагов.

— Ваше величество!

— Да, Катя.

— Там забьют насмерть этих несчастных преображенцев! Вы даже не сказали Аракчееву, сколько раз их прогнать сквозь строй!

— Екатерина Ивановна, ваше ли это дело?

— Государь, когда я вижу горе, я иду к вам. И, пока встречаю людей, ждущих милосердия, буду вас мучить, чтобы вы не отвергали их! Будьте добры, будьте собой, ведь истинное в вас — доброта!

— Катя, вы думаете, мне не больно? Я грешен, но, отпустите вы мои грехи или нет, я не властен сделать милость справедливостью,

— Они виновны?

— Очень.

— Так простите их!

— Катя, вы губите…

— Что? Державу?

— Нет. Так вам… угодно, чтобы их помиловали?

— Господи!

— Хорошо. Они будут отправлены в Томский полк.

Вздохнув торопливо, глубоко, Нелидова., повернувшись, крикнула ждавшему ее брату:

— Аркадий! Останови казнь, они прощены! — И шагнула, словно в воду, зажмурив глаза, к Павлу, приникла к его руке.

. * * *

В непогоду Гатчинский дворец казался мшистым валуном, вздыбившимся из топи. Все комнаты продувались уносившими мгновенно тепло сквозняками; кутаясь во все теплое, что находилось под рукой, становились неразговорчивыми, раздраженными дамы, проклинали тесноту, холод и чад от печей кавалеры. Один император казался счастлив; в обучение войск после удачно прошедших маневров о΀½ вникал меньше, случалось, два-три вахт-парада подряд не делал никому выговоров. Довольный своей армией, Павел с удовольствием перечитал дважды жалобу кончанского [8] Суворову, по получении отставки, велено было жить в поместье своем, в селе Кончанском. строптивца.

Так ничего и не понявший Суворов плакался на здоровье и чинимые ему досмотром коллежского советника Николаева неудобства. Мнил еще себя выше подозрений, будто закдн не один для всех. Павел с удовольствием начертал на письме резолюцию «оставить без ответа». Может быть, прежняя, потемкинская армия и была хороша для своего случая, да только какие великие победы были ею одержаны? Турок разбили, польских повстанцев, пугачевские шайки — так ведь и все на том! Армия собрана была для насущного дела: отвоевать у Порты Очаков, Перекоп, выжечь гнезда, из которых вылетали по весне на южнороссийские земли хищные осы, потому и порядка в ней было не более, чем у Потемкина в спальне. А войско — лицо государства, довольно поглядеть на строй английской гвардии и толпу янычар, чтобы сказать, в какой державе каковы нравы! Новая российская армия уже иная, не потемкинская; если бы хитроумный Тугуг не подписал с французами предательского договора, еще весной она бы показала себя республиканцам — что же, дайте срок… Главное — эта армия есть. От военных чинов идти должно уважение к дисциплине, умение подчиниться беспрекословно и командовать разумно, согласно уставу.