Александр Дюма - Мария Стюарт

Часть ночи Мария сидела, блуждая взором то в безмерности небес, то в глубине вод, и хотя мучительные мысли не отпускали ее, все же и свежий ночной воздух, и эта безмолвная, тихая ночь принесли ей огромное физическое облегчение, так что утром, встав с постели, она почувствовала себя спокойной и умиротворенной. К сожалению, вид леди Лохливен, явившейся к завтраку, дабы исполнить свои обязанности, вновь вызвал у нее раздражение. Возможно, все прошло бы мирно, если бы леди Лохливен, попробовав все блюда, принесенные на завтрак, удалилась, а не осталась стоять возле буфета; однако ее намерение оставаться, пока будет длиться завтрак, которое, вероятней всего, было продиктовано почтением к королеве, Марией Стюарт было воспринято как несносная тирания.

– Душенька, – обратилась она к Мэри Сейтон, – ты, кажется, забыла: вчера наша любезнейшая хозяйка жаловалась, что она устает, когда стоит. Предложи ей один из двух табуретов, что составляют нашу королевскую меблировку, но смотри, чтобы это был не тот, у которого сломана ножка.

– В том, что обстановка замка Лохливен в таком скверном состоянии, – заметила старая леди, – виноваты короли Шотландии: в течение последнего столетия бедным Дугласам так мало перепадало от милостей их государей, что они просто были не в состоянии поддержать былой свой блеск хотя бы на уровне иных особ из простонародья, например, некоего музыканта, который, как поговаривают, в месяц тратил сумму, равную их годовому доходу.

– Тот, кто умеет брать сам, не нуждается в том, чтобы ему подавали, – ответила королева. – Дугласы, как мне кажется, ничего не потеряли, оттого что им пришлось подождать, теперь даже младшие сыновья из этого благородного рода могут быть уверены, что их ждут самые блистательные партии. Жаль, правда, что наша сестра королева Англии, как утверждают, дала обет сохранить девственность.

– Или что королева Шотландии, – вступила леди Лохливен, – не стала в третий раз вдовою. Впрочем, – заметила она, делая вид, будто собирается уходить, – говорю это не в укор вашему величеству. Католики считают брак таинством и потому стараются причащаться к этому таинству как можно чаще.

– И в этом их отличие от кальвинистов, – бросила Мария, – поскольку последние, не почитая его столь высоко, полагают, будто в иных обстоятельствах могут обойтись и без него.

После этой безжалостной насмешки леди Лохливен сделала шаг в сторону Марии Стюарт, сжимая в руке нож, которым она только что отрезала кусок мяса, поданного на пробу, но королева поднялась ей навстречу с таким спокойствием и таким величием, что старая леди то ли под влиянием невольного почтения, то ли устыдившись своего гнева, выпустила нож, который упал на пол, и, не найдя слов, чтобы достойно ответить и выразить обуревающие ее чувства, жестом приказала слугам следовать за ней, после чего с надменным видом, принять который помогла ей клокочущая в душе ярость, выплыла из комнаты.

Едва леди Лохливен покинула поле боя, королева вновь села за стол и, веселая и довольная одержанной победой, откушала с аппетитом, какого у нее не было с той поры, как она стала узницей, меж тем как Мэри Сейтон вполголоса сетовала, правда, в самых почтительных выражениях на полученный ее повелительницей от небес дар язвительного ответа, который наряду с красотой был одной из причин всех постигших ее несчастий; королева же, смеясь над этими замечаниями, говорила, что ей крайне любопытно увидеть, какое лицо будет у их хозяйки во время обеда.

После завтрака королева спустилась в сад; удовлетворенная гордость в какой-то мере вернула ей веселое расположение духа, так что, проходя через парадный зал и увидев на стуле кем-то забытую мандолину, она велела Мэри Сейтон взять ее, сказав, что хочет посмотреть, не разучилась ли играть на ней. Королева была одной из лучших музыкантш того времени и, как свидетельствует Брантом, великолепно играла на лютне и виоле д’амур, инструменте, очень похожем на мандолину. Мэри Сейтон исполнила приказ.

Войдя в сад, королева села в самом тенистом месте и, настроив инструмент, стала извлекать из него веселые, живые звуки, но постепенно мандолина стала звучать все печальнее, а лицо Марии приняло выражение глубокой грусти. Мэри Сейтон с тревогой поглядывала на нее, и хотя она давно уже привыкла к внезапным переменам настроения своей повелительницы, но все же решилась поинтересоваться, отчего вдруг затуманилось лицо королевы, однако в этот миг Мария повела на мандолине мелодию и тихо, как бы самой себе, запела песню: