Роберт Картер - Меч войны

Стрэтфорд посмотрел на Клайва и увидел, что тот кивает головой.

— Это — моя любимая притча. Я рассказывал её моему сыну, когда он был моложе, хотя не похоже, чтобы она чему-то научила его. Но ты-то понимаешь её смысл, мистер Клайв?

— Понимаю, сэр. Я всегда считал, что человека делает не то, что он имеет, но то, как он приобрёл это.

Стрэтфорд вручил саблю обратно Клайву.

— Тогда будь осторожен. И не слушай того, кто скажет, что я хочу смерти Хэйдену.

Клайв мрачно взял оружие. Стрэтфорд вновь глотнул бренди и передал бутылку обратно матросу. «Он довольно слабо понял мою притчу, — подумал Стрэтфорд. — Хэйден изменился. Мой парень вернулся из своего первого путешествия. Он научился распознавать судьбу, но ему ещё предстоит второе путешествие, в котором он научится выковывать эту судьбу по своей воле».

— Итак, война закончена? — сказал Клайв с несчастным видом. — Я рассчитывал лет на десять. Значит, моя судьба — быть идиотским клерком, ведь теперь они опять посадят меня на прежнее место.

Эти слова заставили Стрэтфорда вздрогнуть. Клайв как будто услышал его мысли.

— Мужайся! — ответил он. — Не думаешь же ты, что Дюплейкс прекратит войну только потому, что король Франции приказал это?

Лицо Клайва осветилось, когда он услышал слова Стрэтфорда.

— Но договор подписан и скреплён.

— Думай об этом, парень — засмеялся Стрэтфорд. — Думай хорошенько об этом в ближайшие месяцы. И держи свой порох сухим.

Были дни летнего солнцестояния, и широкие бульвары Пондичерри томились под солнцем. Внутри крепости Форт-Луи архитектура домов и внешний вид улиц напоминали французский провинциальный город в середине лета с их залитыми солнцем белыми стенами, решетчатыми ставнями и черепичными крышами, основательными и гармонирующими с бесконечной голубизной неба. Внизу же, на улицах, доминировал цвет хаки, цвет индийской пыли, мостовые были затенены навесами, и под ними на корточках сидели женщины в сари и мужчины в дхоти и тюрбанах.

Джозеф-Франсуа Дюплейкс, генерал-губернатор Восточных Индий, смотрел из окна на свои прекрасные здания. На широких улицах они стояли ровными кварталами и пересекались под прямым углом. «Свидетельство французской любви к порядку, нашего разума и логики, — размышлял он. — Эти здания являют собой верное подтверждение просвещённости народа, которому предначертано показать всей Европе, всему миру, как будет организовано будущее. Франция поведёт человечество к высокой цели».

В резиденции Дюплейкса заседали члены Совета, потея в своих обязательных парчовых мундирах и напудренных париках: Дюваль д'Эспремениль, Шарль де Бюсси, Филип Манвиль, за дальним краем стола — Луи д'Атейль, старина Дантон и молодой ле Февр.

«Недосягаемость гения, — думал Дюплейкс, ощущая на себе их взгляды. — Я знаю, что они чувствуют. Весь мой Совет — да, по сути дела, и все, кто знает меня, за возможным исключением Шарля де Бюсси, считают меня образованным, начитанным и интеллигентным, но я знаю, что они также считают меня абсолютно недосягаемым».

Несмотря на то что ему было уже под пятьдесят, Дюплейкс сохранил своё здоровье, и суровость климата в сочетании со строгой диетой помогали ему поддерживать стройность фигуры.

«Секрет очень прост, — сказал он однажды Луи д'Атейлю. — Я не стремлюсь к комфорту. Всю мою жизнь, Луи, я посвятил служению расширения интересов Франции в Индостане. Сначала — в Чандернагоре, где я создал торговый центр, соперничающий с Калькуттой, а теперь — здесь, в Карнатике. В этом цель моей жизни. Не радости гурмана, не удовлетворение от личного богатства. Я хочу лишь, чтобы потомки помнили меня за то, что я поставил Индостан и все его богатства под контроль Франции».

Де Бюсси критически осматривал губернатора: его тёмные волосы были натуральными, лицо — без признаков старения. Он сидел, элегантно опершись о подоконник. Ослепительно белые бриджи, тесно облегающие его от талии до колен; белые шёлковые чулки; свободная белая шёлковая рубашка, открытая у шеи; рукава с рюшами у запястий — весь ансамбль придавал ему вид безупречного, холодного версальского мастера фехтования.

— Какое это имеет значение, Филип? — спросил Дюплейкс говорившего, когда тот закончил свой неуместный монолог.

Губернатор склонил вопросительно голову.