Тимоти Финдли - Пилигрим

У него свело не только руки и плечи, но также лодыжки и ступни.

— Я не могу дышать, — сказал Юнг.

— Ты дышишь. Все нормально.

— Что случилось?

— Откуда мне знать? Я с тобой больше не сплю. Похоже, тебе что-то приснилось. Ты кричал.

Юнг сел и посмотрел на свою жену.

— Ты собираешься уйти от меня? — спросил он вдруг, не зная, что сказать.

— Никогда, Карл Густав, — ответила Эмма. — Я связана с тобой навеки. Но ты, как я теперь поняла, живешь только своей жизнью, которая не имеет отношения к моей.

Она села в ногах кровати, завернувшись в халат. Эмма спала в комнате для гостей — довольно уютной, но обставленной в соответствии со вкусами ее матери, которая жила там, когда приезжала к ним в гости. Фрау Раушенбах безумно любила цветы, а потому обои, шторы и покрывало на кровати походили на домашний сад — сплошные розы, ирисы и пионы. Это утомляло глаза, однако Эмма включала только пару ламп, и тогда цветник не так сильно ее раздражал.

— Я молилась о том, чтобы ты умер, — сказала она Юнгу бесцветным тоном. — Думаю, ты должен это знать. Я молилась о твоей смерти и мечтала о жизни, которую ты не способен мне дать: о дружной семье, в которой муж и жена любят друг друга и своих детей. Я просто думаю, что ты должен знать. Тебе сейчас трудно, я вижу. Мне хочется помочь, но ты не даешь. Воля твоя. Я просто подумала, что ты должен это знать. Я все еще люблю тебя, но ты мне больше не нравишься. Делай что хочешь, я буду по-прежнему присматривать и ухаживать за тобой — хотя не исключено, что скоро моя любовь иссякнет. Лелей свою болезнь! Заражай ею пациентов! Пускай она расцветает пышным цветом. Меня это уже не волнует. Ты потерял свою балерину, Блавинская мертва. И это твоих рук дело, Карл Густав! Твоих. То, что я говорила вчера… Я беру свои слова обратно. Я подумала и поняла, что Карл Густав Юнг бросил ее точно так же, как бросил меня и своих детей, потому что у него появились другие интересы!

— Эмма!

— Нет, Карл Густав. Нет. Иди своей дорогой. А мы проживем и без тебя.

Эмма ветала и вышла из комнаты.

Юнг снова упал на подушки.

Без пятнадцати восемь. Пение птиц. Сияние сквозь шторы.

Новый день. Новая жизнь. Но та ли это жизнь, о которой он мечтал?

Юнг явился В палату 306 ровно в десять yтpa, как и обещал.

— И как мы себя чувствуем сегoдня? — спросил он.

— Прошу вac, — сказал Пилигрим. — Не называйте меня «мы»!

— Это просто речевой оборот, — улыбнулсяЮнг.

— Возможно, — раздраженно откликнулся. Пилигрим. — Но я — не речевой оборот. Меня зовут Пилигрим.

— Извините.

— Хватит того, что Кесслер вечно талдычит: «мы» да «нас». Меня от этого тошнит… Но вы! Кесслсра можно извинить, поскольку он глуп. Чего не скажешь о вас.

— Я больше не буду.

— Я поверю вам, когда вы назовете меня по имени.

— Мистер Пилигрим! — сказал Юнг и коротко кивнул.

Они оба стояли.

— Не желаете присесть? — спросил Пилигрим, садясь в кресло.

На нем был темный костюм, не черный и не синий, а нечто среднее, из переплетенных черных и синих нитей. На шее — желтый галстук. Из нагрудного кармана торчал краешек точно такого же желтого носового платка, похожего на цветок манго. Пилигрим обожал демонстрировать свое пренебрежение хорошим вкусом, неизменно оставаясь при этом безупречным. «Искусство подать себя, — сказал он как-то Сибил — заключается в том, чтобы вызвать у людей шок, который постепенно переходит в привычку. Они никогда не смогут понастоящему смириться с моими галстуками, но в то же время не сыщут портного, способного сравниться с моим. Главное — одеваться так, чтобы тебя запомнили».

Юнг в твидовом костюме и белом халате казался на фоне Пилигрима тусклым до безобразия. А поскольку он не выспался, лицо у него было серое и усталое. Однако он попытался собраться с духом и хотя бы сделать вид, что готов к очередному сеансу.

— Кесслер сказал, что вам подарили голубей.

— Верно.

— Могу я спросить — кто?

— Фаулер.

— Боюсь, я не знаю этого слова. Фаулер?

— «Фаулер» по-английски значит птицелов. Человек, который ловит, содержит и продает птиц.

— Ясно. Значит, своего имени он не назвал?

— Верно. Просто птицелов.

— Вы можете объяснить, почему он прислал вам голубей?

— Нет. Возможно, он узнал о моей беде.

— Что вы имеете в виду?

— То, что я узник. В конце концов, птицы, даже в клетке, это символ свободы.

— Как вы думаете, мистер Пилигрим, откуда неизвестный птицелов прознал о вашей беде?

— Это же очевидно. Я выключен из жизни.