Тимоти Финдли - Пилигрим

Дома, в Челси, Пилигрим частенько сиживал поутрам у себя в саду, в доме номер восемнадцать наЧейни-Уок, и кормил голубей дорогим зерном. Птицы вылетали из голубятни так, словно их вызывали по номерам — сперва один, затем другой. Каждый голубь и голубка обладали ярка выраженной индивидуальностью и неповторимой окраской. «Они семенят и воркуют в точности как придворные, — записал он в дневнике. — Расталкивают друг друга, чтобы покрасоваться на балу. Ах! Леди Перламутрово-бордовая! Баронесса Фиолетовая! Графиня Розовая! А самцы расправляют крылья, похваляясь своими эполетами и украшениями. Потрясающе!»

Судя потому, как они кивали направо и налево, воркуя и называя друг друга поименам, этодействительно был голубиный двор с присущими такого рода сборищам сплетнями, похвальбой и иерархией.

Голубки сильна отличались отсамцов. Во-первых, они были стройнее, меньше и элегантнее. А во-вторых — спокойнее. Как правило, они скромно гуляли парами, не собираясь толпами, как голуби, или же сидели — я не танцую! — на перилах, в товремя как самцы выписывали вензеля и прохаживались в кадрили, ни на миг не покидая танцплощадки.

Кроме того, самочки были окрашены в пастельные тона, откоричневого и бежевого дарозового. Глаза у них порой были рубиновые, порой — нет, но пальчики всегда голубые, а красные лапки изящнее, чем у самцов. Голубки побольше носили кольца на шее — как ошейники у собак. Эта птицы Джейн Остин, решил Пилигрим. Сестры Эллиот и Беннет (Героини романов английской писательницы Джейн Остин (1775–1817) «Гордость и предубеждение» и «Убеждение») на балу, где у них нет поклонников и…

Это всего лишь птицы, идиот!

Пилигрим застыл у открытого окна с крошками хлеба в руках.

Кто-то заговорил.

Кто это?

Вернее, прошептал…

«Не надо! — хотелось сказать Пилигриму, — Пожалуйста, не надо!» Но он молчал..

Очевидно, в комнате, кроме него, кто-то есть. Пилигрим знал, что этоне Кесслер и не доктор Юнг. Доктор должен был появиться через час, а Кесслер пошел домой к матери, чтобы взять пару весенних туфель.

Пилигрим взглянул на подоконник.

Всего лишь птицы.

Какая разница?

— Какая разница? — спросил онвслух.

Никто не ответил.

Пилигрим медленна повернулся.

— Есть тут кто-нибудь?

Ни души.

Порой голоса делали вид, что говорят отимени Бога. Пилигрим прекрасно этознал. Порой они выдавали себя за дьявола. Или за покойных.

В гостиной, где стоял Пилигрим, и в спальне за ней явноничего не было, кроме мебели.

Может, заговорила мебель? Кресло? Стол? Лампа или абажур. Зеркала. Рама откартины. Ковер, позеленевший от зависти к тому, что Пилигрим занят голубями-придворными и целомудренными голубками Джейн Остин, не обращая внимание на потребности и чувства — эмоции и желания — стоящих в гостиной предметов обстановки. На их тоску пообщению друг с другом, разлученных и расставленных в раз и навсегда заведенном порядке, несмотря на та что жизнь требует отсвоих созданий движения! Им необходимо быть в центре внимания, а они вечно висят на одном и том же месте на стене или стоят на полу, орошаемые сухим дождем пыли, заграждая друг другу обзор и затеняя выражение лиц. Целыми неделями стоять никому не нужными! Быть ящиком, который никогда не выдвигают, или лампой, которую никогда не включают! Быть диванной подушкой, которую никогда не переворачивают, не взбивают, не держат в руках! Быть упавшей булавкой, которую никто не нашел. Быть сломанным карандашом, который никто не заточит, — или же запачканным оконным стеклом, которое никто не протрет. Вечно стоять спиной к стене и лицом к свету. Быть незажженной спичкой или непрочитанной книгой. Быть пылью или же не вытертой грязью с чьих-то ботинок. Всю жизнь проводить незамеченным, ни разу не услышав слов благодарности…

Это всего лишь мебель, ты, маньяк!

Голуби за окном, не находя больше крошек, засуетились и захлопали крыльями.

Пилигрим сел.

Кресло вздохнуло: «Наконец-то!»

Пилигрим поднял руки, закрыл ими лицо и только тут вспомнил, что в них полно крошек. Хлеб соринками застрял в волосах, попал в глаза…

Склонившись вперед, Пилигрим бухнулся посреди комнаты на колени.

— Молю тебя! — прошептал он. — Кто-нибудь! Приди и спаси меня!

Тишина. Голуби и голубки улетели клевать траву или же искать, где их покормят.

Когда Кесслер вернулся в новых скрипучих туфлях, Пилигрим стоял на коленях и, по-видимому, молился.

— Мистер Пилигрим! Сэр! — позвал санитар. — Могу я вам чем-то помочь?