Тимоти Финдли - Пилигрим

В этом смысле мне жаль Уистлера. Но когда дело коснулось Уайльда, который был публично ошельмован, Уистлер спрятался в кусты. Он с наслаждением наблюдал за скандалом и время от времени (не зря я назвал его мелкой душонкой!) отпускал в адрес Уайльда ханжеские реплики. Причем чувства юмора ему было не занимать. Самая знаменитая ремарка Уистлера еще в начале паранойи, развившейся на почве зависти к Уайльду, была следующей. Однажды Оскар отвесил ему комплимент по поводу какой-то остроумной шутки: «Ей-богу, Джимми, мне жаль, что это сказал не я!» На что Уистлер ответил: «Еще скажешь, Оскар. Еще скажешь».

Как-то в Париже я ужинал в ресторане — не помню, в каком — а за соседним столиком сидел Уистлер со своими дружками. Естественно, они говорили об Оскаре Уайльде. Одно его имя, произнесенное вслух, вызывало громкий хохот. Они издевались над Уайльдом — щеголем, привыкшим ходить в бархате, а теперь вынужденным носить тюремную робу.

— Как вы думаете, где он хранит в камере свои лилии?

— В параше! В параше! В дивном ночном горшке! — пропел кто-то на мотив песни «По дивному морю».

— А как он ходит на горшок в кандалах? — спросил другой.

— Понятия не имею! Скажи!

— Очень осторожно!

Взрывы смеха.

Они заказали еще вина. Дружно закурили. За соседними столиками тоже посмеивались, поскольку Уистлер с дружками явно желали, чтобы их услышали.

«Сам Оскар ни за что бы так не поступил, — подумал я. Он не стал бы насмехаться над человеком, которого унизили, как Уистлера когда-то».

Колкости Уайльда в адрес знаменитых друзей и врагов, произнесенные на публике, никогда не были злобными. Он не кусал до кости — разве только оппонентам не хватало чувства юмора — и не затрагивал личную жизнь жертвы.

Я решил, что должен что-то сделать ради Оскара. Заплатив по счету, я взял шляпу, тросточку, подхватил у проходившего мимо официанта графин с розовым вином и, подойдя к столику Уистлера, выплеснул вино ему в лицо.

— Это за Оскара Уайльда. За гения, джентльмена и друга.

Уистлер, естественно, узнал меня. Под усами у него появилась кривая и довольно испуганная улыбка.

— Пока, — бросил я и ушел.

Все вокруг уставились мне в спину. Я услышал гнусавый голос Уистлера с ярко выраженным американским акцентом:

— Надо же! Он все еще друг Оскара! Наверное, пошел навестить великого человека в каталажку, где… Угадайте что?

— Что? Что? Что? — взвыли дружки.

— Оскар пишет «Оперу гомиков»!

Послышался оглушительный хохот. Я заплатил метрдотелю за розовое вино и удалился. Будь Оскар здесь, он наверняка поступил бы так же. Ему никогда не нравилось розовое вино. «Это всего лишь отражение, мой дорогой мальчик, божественного потенциала вина. Бледное отражение в окрашенном стекле».

Неплохое описание нынешней репyтации Оскара.

Да покоится он с миром.

Наконец-то.

Я закончу сегодня эти страницы прощальным салютом Оскару, скончавшемуся десять часов назад. (Всего десять часов? А кажется, прошло десять дней. Наверное, на самом деле он «скончался» в Редингской тюрьме.)

Как-то он сказал вдове своего брата: «Я умираю не по средствам».

Это была бравада.

Он также написал, что «жить надо так, как будто смерти нет».

Это было смело. И абсолютно верно в моем случае».

Эмма остановилась. Слова расплылись перед глазами. Потянувшись за носовым платком, она невольно улыбнулась. Неужели ее всю жизнь будyт так сильно трогать повествования самых загадочных пациентов мужа?

Пилигрим размышлял о разнице между голубями и голубками, сидевшими у него на балконе и подоконниках. В последнее время, начав завтракать в столовой, он воровал хлеб и тосты, чтобы покормить голубей. Во всяком случае, он считал это воровством. В столовой можно было есть сколько угодно, однако выносить еду не полагалось. Пилигрим заказывал хлеб раза по три во время каждой трапезы и остатки незаметно складывал в большой красный носовой платок, лежавший у него в кармане. Потом, в комнате, он крошил хлеб и сыпал крошки там, где птицы обязательно должны были их найти.

Наблюдая за своими голубями и голубками (Пилигрим считал их своими собственными), онпорой открывал окно, чтобы не талька видеть птиц, нои слышать.

Он изучал пятнышки на крыльях и туловищах, лепку голов. Голубки — их была два вида — превосходили самцов красотой, но ни в коем случае не яркостью окраски. Голуби, как всегда считал Пилигрим, внешне более броские. Их оперение поражало разнообразием палитры: бесконечные переливы зеленого, голубого, фиолетового, а также все мыслимые оттенки серого цвета.