Расплатились, встали, над недоеденным и недопитым соединились их руки, будто после подписания мирного, но ни к чему не обязывающего и поэтому необременительного договора, знаменовавшего редкое событие: вермахт и СС пришли к единому согласию, что про себя отметил фон Ростов, объяснив небывалое явление неминуемым крахом на всех фронтах.
Флажки и стрелки на карте указывали примерную дату, месяц и неделю, когда к гостинице подкатят британцы и на все стенания смазливого портье ответят плевком. Но до дня этого Ростов намеревался, в Берлине побывав, все-таки вернуться в Брюссель, забрать вещи со склада, а там… «Союзники» еще не вырвались на оперативный простор, топчутся на месте, однако русские уже готовы к прыжку на запад, Германия может испустить дух через семь-восемь месяцев, от силы — через год, про имение можно забыть, да и по приказу фюрера все сделки с землей и недвижимостью давно запрещены; правда, есть надежда, что брат Аннелоры, Ойген фон Бунцлов, сбыл-таки завалящий товар каким-нибудь недотепам. Советы надолго пришли в Европу, и надо бы все-таки прочитать «Анну Каренину» (в переводе, естественно), чтоб представить, как крестьяне палили после смерти Льва Толстого усадьбы и топтали угодья, — так когда же, короче, наступит день пожаров и час большевистского лихоимства? («Пс-ст!») Когда, черт возьми, топор взметнется над выей несчастного немецкого народа?.. Лучше не пугать себя, а поразмыслить над истинно насущным вопросом: в чем ехать, что лучше и удобнее ногам в столице — высокие или низкие сапоги?
Зато куда с большей точностью отсчитаны часы с той минуты, когда ленточка солдат опоясала квартал — и Ростов сообразил: не одна неделя уйдет на обработку и расшифровку того бессвязного лепета, что с кровавой жижей выплюнется из разбитых губ «Скандинава», который тем хорош, что он — не местный. Слава богу, слухи о всесилии гестапо — сущее надувательство, и не шпиков опасаться надо, которые сунут нос в багажник и найдут там много чего запрещенного и антигосударственного даже; хуже их проклятые англичане, к которым полковник фон Ростов испытывал ненависть, не забывал о нанесенных ему лично Британией оскорблениях — и возвращался к истокам ненависти, едва слышалось, читалось или возникало в памяти слово «Гамбург», отчего и начинала свирепеть нога, покалеченная не в Гамбурге, а много южнее, в Тунисе, 7 апреля прошлого года, когда то ли «мустанг», то ли «харрикейн», то ли «спитфайр» с пулеметным клекотом упал с неба, вонзил крупнокалиберную очередь в машину, а затем еще для верности крохотной бомбочкой отметился, как пометом, и Ростов по классической траектории вознесся к небу, чтобы упасть на госпитальную койку в Карфагене. С тех пор самолеты попугивали, не медлительные и пузатые «летающие крепости» Б-17, а птичья мелочь, истребители, в глубь Германии не проникавшие из-за скудности моторесурса, но на севере страны бесстыдно висевшие над городами.
Особенный полковник Ростов стал сверхособенным, когда на его глазах арестовали «Скандинава», на встречу с которым безжалостная и слепая судьба направила кавалера Рыцарского креста, одного из лучших офицеров вермахта, и на него, кавалера и офицера, возложилась той же судьбой тяжкая миссия, заставлявшая Ростова с опаской поглядывать вверх и по сторонам в безоблачное и безопасное утро 1 июля по дороге к Бонну; «майбах» начинен бензином и ценностями, за них спекулянты отдадут еще большие ценности, и Ростов через каждые полсотни километров останавливался, выходил, вглядывался в синее небо, дышал глубоко и счастливо; наконец-то пересечена граница и он в родной Германии, одинокий человек посреди миллионов гектаров лесов, пашен и виноградников, потеснивших немцев, загнавших их в города и поселки; наконец-то он среди построек и людей; в небесной глубине плыли почти неподвижные, будто приклеенные к голубизне «ланкастеры», уже без бомб, пощипанные стервятники последнего ночного налета на Берлин; были месяцы, когда так и не сброшенные бомбы летчики топили в море, сейчас же, обнаглев от безнаказанности, испражнялись где хотели, смертоносным дерьмом заваливая мирные города и деревни (однажды на глазах Ростова одичавший или подраненный англичанин все бомбы свои уложил на еще не проснувшееся селение); гибли дети, старухи, леса и пашни, подыхал скот, и, словно насмехаясь над собой и судьбой, крестьяне в этом жестоком году все-таки надеялись на урожай. Вот в чем величественный оптимизм простонародья: что бы в мире осенью ни случилось, а зерно, тобою брошенное в землю по весне, прорастет, обязано прорасти.
Читать дальше