Георг Эберс - Уарда

Бент-Анат поблагодарила отважного воина, а Пентаур и Небсехт рассказали о том, что было дальше.

– Во время нашего путешествия я очень тревожился за Пентаура, – сказал Небсехт, – я видел, как он сохнет от тоски. Но в пустыне он взял себя в руки и, когда мы отдыхали, частенько вполголоса пел мне чудные песни, сочиненные им во время переходов.

– Странное дело! – воскликнула Бент-Анат. – Ведь и мне в пустыне стало как-то легче!

– Прочти нам стихи о цветке бейтран, – попросил Небсехт поэта.

– Знаешь ли ты этот цветок? – обратился Пентаур к дочери фараона. – Он и здесь попадается на каждом шагу. Да вот он! Понюхай, какой у него аромат, если растереть в пальцах его лепестки или стебель. А стишок мой очень прост. Я сочинил его после моих песен, а лучшие из них ты уже знаешь.

– В них во всех воспевается одна и та же богиня, – с улыбкой заметил Небсехт.

– Прочти же нам этот стих, – попросила Бент-Анат. Помолчав, поэт начал читать тихим голосом:

Я часто видал на дорогах пустынных стран

В скромном зеленом наряде цветок бейтран.

Каждый лепесток его подойти манит,

Он чудесный, сладостный аромат струит.

Как же мог он вырасти здесь, в сухих песках,

И, благоухая, без влаги не зачах?

Что ж со мной случилось здесь, в сухой пустыне?

Песни недопетые вновь зазвучали ныне.

– Не приписываешь ли ты пустыне вдохновение, рожденное в тебе любовью? – спросила Неферт.

– Я должен быть благодарен обеим; надо сказать, что пустыня – чудодейственный лекарь для больной души. Мы невольно ищем спасения от окружающего нас однообразия внутри себя. Чувства здесь спят, и мы можем совершенно спокойно, без помех, до конца продумать всякую мысль, прочувствовать каждое движение души до тончайших его оттенков. В городах человек – всегда лишь часть огромного целого, от которого он полностью зависит, а одинокий путник в пустыне целиком и полностью предоставлен самому себе; вдали от людей он должен довольствоваться собственным «я» и искать в нем содержание и смысл всей своей жизни. Здесь, где настоящее скромно отступает, мыслящий ум получает полную свободу думать о далеком будущем.

– Да, в пустыне и вправду хорошо думается, – подтвердил Небсехт. – Здесь, например, мне стало ясно многое, о чем в Египте я лишь смутно догадывался.

– Что же это? – спросил Пентаур.

– Во-впервых, то, что я и все мы ничего по-настоящему не знаем, а во-вторых, то, что осел, пожалуй, может влюбиться в розу, но роза в осла – никогда; ну, а о третьем я должен умолчать, это моя тайна. Хотя, правда, она касается всех, но никому нет до нее дела. Почтенный царедворец, ответь мне на один вопрос. Ведь ты точно знаешь, как низко в соответствии со своим положением люди должны склоняться перед царевной, но не имеешь ни малейшего понятия об устройстве позвоночника. Не так ли?

– А к чему мне это знать? – ответил тот вопросом на вопрос. – Я должен следить за внешней формой, а вот ты, верно, днем и ночью все стараешься заглянуть внутрь. Иначе волосы твои не были бы в беспорядке, а одежда – в пятнах!

Без особых приключений путники добрались до древнего города Геброн, откуда они, распрощавшись с Абохарабом и его воинами, двинулись дальше на север, сопровождаемые надежными египетскими отрядами. Здесь же Пентаур расстался с дочерью фараона, и Бент-Анат перенесла эту разлуку без единой слезы.

Отец Уарды, который, еще когда служил у старого махора, исходил вдоль и поперек всю Сирию, пошел вместе с Пентауром, а врач Небсехт остался с женщинами. Казалось, с отъездом Пентаура сопровождавшая их счастливая звезда закатилась, потому что в горах Сирии их застигли зимние проливные дожди. Дороги развезло, палатки промокали насквозь; все это вынуждало путников часто останавливаться. В Мегиддо [ 206] их встретил с подобающими почестями командующий египетским гарнизоном, но здесь им пришлось задержаться, потому что Неферт, которая больше всех торопила своих спутников, внезапно слегла и Небсехт запретил ей продолжать путешествие в это время года.

Уарда с каждым днем становилась все бледнее и задумчивее. Бент-Анат с тревогой видела, как нежный румянец исчезает со щек ее любимицы, но когда она начинала расспрашивать девушку о причинах ее тоски, то неизменно получала уклончивые ответы. Уарда ни разу не произнесла в присутствии Бент-Анат имя Рамери, не показала драгоценность, доставшуюся ей от матери; она чувствовала, что все случившееся между ней и братом Бент-Анат – это тайна, принадлежащая ей одной. Была еще и другая причина, заставлявшая ее молчать. Она горячо любила Бент-Анат и была уверена, что царевна, узнав ее тайну, осудит Рамери или, быть может, станет даже смеяться над ее любовью, как над детской забавой. Если это случится, думала Уарда, то она уже никогда больше не сможет любить сестру Рамери.